Благословение богини

Дарбука. Резко. Агрессивно. 

Невыносимо звонко, словно раскаленное лезвие, рассекающее душу. Этот звук, рождавшийся где-то в глубине шатра, был похож на биение стеклянного сердца. Под парчовым пологом, утопая в море шелковых подушек, восседал император. Его голос, густой и самодовольный, воспевал очередную победу, дарованную ему вторым сыном — главнокомандующим Хёнджином. Тот, в свою очередь, лениво раскинулся, словно хищник после удачной охоты. Пальцы его бесцельно перебирали золотую монету, отчеканенную в честь этого триумфа, но взгляд, тяжелый и пристальный, был отвлечен. Он скользил в другой конец шатра, где из густого хаоса грохота и смеха пробивался едва уловимый, манящий шепот — слабые переливы колокольчиков и треск бусин, похожий на звон падающих монет. Там, за дрожащей завесой из яшмовых пластин, чей перезвон был лишь отголоском главной мелодии, стоял он. Его силуэт был размыт и зыбок, будто мираж. Яшма покачивалась в такт его дыханию, а может, — в такт скрытому ритму, что струился по его жилам. Цепи из тусклого серебра, кольца со звериными оскалами и массивные золотые браслеты, похожие на кандалы, обвивали его запястья и щиколотки. Тело облачал наряд цвета свежей крови — пылающий красный сатин, сквозь прорези которого струился дымчатый шифон. Одеяние было невесомым, дерзким, зазывающим, словно обещая жар пустыни и прохладу ночного оазиса. Пальцы в перстнях плотнее затянули черную шелковую ленту, собравшую волосы — длинные, текучие, точно расплавленное золото. Затем он поправил вуаль, скрывавшую лицо. На всеобщее обозрение оставались лишь два акцента: алые стрелки на веках, острые и безжалостные, и взгляд темных глаз, прожигающий дымку ткани насквозь. Лишь на миг, в полумгновении поворота, можно было уловить скрытые черты: тонкий контур гордого носа и искаженную насмешкой линию губ, застывшую в ядовитой, лисьей ухмылке. Вуаль дрогнула от резкого, почти неощутимого выдоха. И тогда — поворот. Резкий. Он не шагнул, он сорвался с места, и этот порыв пробудил новую, сокрушительную волну звона. Колокольчики залились безумным смехом, бусины захлопали в яростной пляске. И он, подобно огненному лепестку, сорванному ураганом, выпорхнул из-за своей яшмовой клетки, представая перед замершей в предвкушении толпой. Гул восхищения и любопытства прокатился по шатру. Представление начиналось. Парень взмахнул левой рукой, и браслеты на запястье, холодно звякнув, рассыпались искрами отблесков. Правой рукой он отбросил волосы и прогнулся в спине, вычертив в душном воздухе дугу, одновременно плавную и резкую, как удар бича. Этот жест, полный вызывающей грации, был встречен густым, одобрительным гулом поддатых солдат. Они хлопали, не обращая внимания на пойло, которое расплескивали их широкие ладони, ручьями стекающее на дорогие ковры. Руки танцора скользнули по бедрам, и в прорезе алых шаровар на миг мелькнула обнаженная икра — упругая, исчерченная тонкими серебряными узорами хны, словно тайные письмена. Кто-то не удержался, присвистнул, пронзительно и по-хамски. — Эй, а кто это там в центре кружится, словно джинн из кувшина? Обворожителен… до дрожи в коленках. — Ай ай, дружок, глаза-то отведи, а то не только разум, но и глаза лишишься, — старший солдат, весь в шрамах, швырнул пустую чарку на стол и толкнул любопытствующего в плечо. — Цветочек этот ядовит. Снаружи — мед, а внутри… ходят слухи, он душу вытягивает оставляя одну лишь пустоту. Сирена, что поет без голоса, одним лишь движением. — Что за бред? — сплюнул новый солдат, его налитые кровью глаза блестели от хмеля и внезапного азарта. — Разве такая красота способна на подлость? Да если бы и так! Что станет с меня, простого вояку, если я всего лишь посмотрю? — Смотри, не смотри, но мыслей лишних не заводи, — в разговор вступил третий, обглодывая индюшачью ножку с таким видом, будто разрывал плоть врага. Его голос был густым и знающим. — Шепчутся, будто сам Хёнджин, второй принц, души в нем не чает. Словно дракон, стерегущий свою самую ценную жемчужину. Последний, кто осмелился на него позариться… — Мужчина многозначительно ткнул костью в щеку собеседника, оставив жирный блеск. — …того нашли в канаве. Говорят, перед смертью он только и твердил, что о танце огненных лепестков. Так что да, красота эта… она того не стоит. Тем временем танцор, словно не слыша этого грязного шепота, описывал в воздухе новые круги, его вуаль колыхалась, как дым от жертвенного костра, скрывая улыбку, которая была острее любого клинка. Мужчина, чью голову с неприкрытой фамильярностью отклонили индюшачьей ножкой, перевел затуманенный взгляд на главнокомандующего. Хёнджин все так же бесстрастно перебирал пальцами золотую монету, и казалось, ни огненный танец, ни гул толпы не могли пробить его ледяную оболочку. Он существовал здесь как отдельная планета, холодная и незыблемая. — Да несите вы чушь! — Девушка в военной форме резко вскочила, выбивая кость из рук товарища. Ее голос, молодой и резкий, прорезал дымный воздух. — Нелепые сказки! Просто игрушка, не более. Будь он так дорог, разве пустил бы плясать на потеху толпе? — Ай, как вы шумны! — Женщина средних лет, вся в шелках и жемчугах, прикрыла лицо веером, словно отшатываясь от такой прямолинейности. — Даже будущий император может пасть жертвой пылкого нрава. Страсть — опасный советчик. — Пусть так, — покачнувшись, мужчина грузно обнял девушку-офицера, та скривилась, но не оттолкнула его. — Но скажи, почему одним — всё, а другим — пыль под ногами? И власть, и слава, и… эта красота. Все ему одному. Тьфу! — Тс-с, услышь тебя принц Хёнджин, я бы посмотрела, как с тебя сойдет эта спесь, — прошипела она. А в центре, в вихре звуков и движения, Феликс лишь усмехнулся — беззвучно, одним уголком рта, скрытого под вуалью. Он откинул чужую руку, выгнулся в немыслимой, лунной дуге, и всем телом, волной, вернулся в вертикаль, будто его костям были неведомы законы тяготения. В шатре становилось невыносимо жарко. Воздух гудел, и этот гул проникал в каждую клетку, растворяя мысли, оставляя лишь первобытные инстинкты. Феликс откидывал лоскуты шифона. Его ладони, тонкие и цепкие, скользили по икрам, бедрам, сбрасывая слои алой ткани, обнажая участки кожи на животе и гибкой талии. Блики факелов плясали на его цепях, словно пытаясь их расплавить. Он бросал в толпу мимолетные взгляды — заигрывающие, страстные, но пустые, как взгляд хищной птицы. Он танцевал. Кружился. Казалось, он почти не дышал. Он дурманил всех вокруг, а сам пребывал в каком-то собственном, трансовом бреду. Его глаза скользили по лицам, не видя их, и лишь на мгновение, украдкой, цеплялись за того единственного, кто с ленивым, но тяжелым, как свинец, вниманием наблюдал за ним из-под полуприкрытых век. И в этот миг монета, что Хёнджин подбрасывал все это время, была резко поймана в воздухе. Танцор в то же мгновение опустился на землю в низком приседе, приподняв левую ногу. Алые лоскуты шифона заскользили по его бедрам, словно стая ручных кобр. — Эй, ты! — кашлянула та самая раскрасневшаяся женщина, ее язык заплетался. — Ответь… Правда, что про тебя говорят? — И, икнув, она протянула руку и грубо одернула его за край одеяния. Резонансный звон колокольчиков оборвался. Воздух застыл. Звон колокольчиков замер, сменившись гробовой тишиной. Феликс, скользнув по ковру подобно тени, медленно и с убийственной грацией выпрямился во весь рост. Казалось, воздух вокруг него загустел и наэлектризовался. — Так что же про меня говорят, скажи? — Его голос был низким, чуть хрипловатым и обволакивающим, как дым опиума. Он качнул бедрами, с вызывающей небрежностью заправляя прядь волос за ухо, и это простое движение было исполнено такого вызова, что у женщины перехватило дыхание. — Говорят, что ты… исчадие, что опутал чарами главнокомандующего, второго сына императора! — выдохнула она, ее голос дрожал от ярости и хмеля. — Что ты смеешь юбкой трясти перед будущим владыкой империи! И будь это правдой, ты… ты пляшешь здесь, не таясь! Ни капли стыда, ни чести! Эта женщина, одна из преданных гвардейцев армии Хёнджина, чья верность была высечена в камне, пылала от необъяснимой ревности. Мысль о том, что ее бог, ее неприкосновенный полководец, может быть запятнан таким бродячим артистом, вызывала в ней слепую, яростную бурю. — Допустим, я и впрямь танцую, — игриво рассмеялся юноша, и в его смехе звенели те самые колокольчики. — Но тебе-то что до этого? Подле императора должны быть самые редкие и прекрасные вещи, не так ли? — Он сделал шаг вперед, его взгляд, видимый лишь как темная точка сквозь вуаль, прожигал ее насквозь. — И скажи, где ему найти… краше меня? Не дожидаясь ответа, он плавно повернул голову в сторону музыкантов. Неестественная тишина, повисшая после скандала, начала давить на уши. Но стоило его взгляду скользнуть по инструментам, как барабаны, будто очнувшись, вновь загрохотали — сначала робко, потом с нарастающей, неистовой силой. Медленно, почти чувственно вдохнув, Феликс закружился в новом вихре, оставляя за собой шлейф из насмешки. Последний крик женщины потонул в грохоте барабанов — он даже не удостоил его вниманием. Его пальцы, усыпанные кольцами и опутанные лентами, взметнулись вверх, чтобы затем резко опуститься, вычерчивая в воздухе сложные, заклинательные узоры. И затем, в кульминации движения, его рука, с вытянутым указательным пальцем, резко и недвусмысленно указала прямо в сторону главнокомандующего. Сумасшедший, — прочел в этом жесте каждый, кто видел его. Хёнджин, до этого момента бывший лишь холодным зрителем, медленно поднес к губам свою чарку. Глоток вина скрыл едва заметную усмешку, тронувшую уголки его строгих губ. Но в его глазах, наконец-то полностью открытых и пристально следящих за танцором, вспыхнул короткий, яркий, как всполох пламени, интерес. Главнокомандующий Хван, второй сын императора и будущий наследник, был живой легендой. Он захватил немало земель и покорил еще больше сердец. Его победы были стремительны и безжалостны, его планы — безупречны. Он не проигрывал, казалось, сама судьба благословила его путь, одарив не только тактическим гением, но и даром сладких речей, перед которыми не устоял бы и каменный идол. Люди вверяли ему свои души без остатка. Но было всего одно - единственное поражения. Оно не было громким, не стоило ему ни клочка земли, ни жизни солдата. Оно было тихим и личным. И пахло оно горьковатым абрикосом, свежестью лемонграсса и тёплым, дурманящим сандалом. Оно звучало тихим перезвоном колокольчиков и являлось в виде туманного обещания, данного в лунную ночь. — Ну и кто ты такой? — спросил тогда Хёнджин, глядя на юношу, появившегося в его покоях словно призрак. Тот склонился в низком, почтительном, но до неприличия грациозном поклоне. — Мой император, не стесняйтесь использовать это никчемное, но, несомненно, прекрасное лицо в своих целях. Я готов выполнить любой ваш приказ. Голос его был тихим, но каждое слово падало на душу, как капля густого меда. — Уверен, что любой? — Хёнджин приблизился, и его пальцы, привыкшие сжимать рукоять меча, приподняли голову юноши за подбородок. Кожа под его пальцами была прохладной и идеально гладкой. Он провел большим пальцем по высокой скуле, зацепив взгляд. Глаза юноши были ясными, как полированный янтарь, и в них плавали золотые искры. — Да, мой император. — Действительно прекрасное, — почти невесомо провел он по его щеке, и впервые за долгие годы что-то дрогнуло в ледяной крепости его души. — Тогда танцуй. Танцуй, пока я не смогу уснуть. — Мой император, я буду танцевать лишь для вас. И он танцевал. Не в пышном шатре, не на потеху толпе, а в почтительной тени личных покоев будущего императора. Его тело становилось воплощением самой ночи — гибким, загадочным, бесшумным. Он оставлял после себя лишь дурманящий шлейф, что растворялся в предрассветной дымке. А с первыми лучами солнца исчезал и он сам, будто того тут и не было, — мимолетный сон, вспышка на краю сознания. Но звон тех колокольчиков, тихий и навязчивый, оставался. Он витал в воздухе по вечерам, убаюкивая, усмиряя демонов, что годами не давали Хёнджину сомкнуть глаз. И будущий император, наконец, начал спать. Не зная, что его величайшая победа обернулась самым изощренным поражением, а битву с бессонницей он выиграл, заключив сделку с самым опасным и прекрасным противником. — Если позволите, мой император... — в одну из тех ночей, когда лунный свет струился сквозь занавеси, а воздух был густ от аромата сандалового дерева, юноша нарушил негласную дистанцию. Закончив танец, он не растворился в тени, как обычно, а приблизился к ложе и с кошачьей грацией взобрался на его край. — Поверите ли вы тому, что ваша никчёмная пташка способна принести победу империи на всём Восточном континенте? Хёнджин, уже почти отдавшийся дремоте, медленно приоткрыл глаза. В тусклом свете ночника его взгляд был тяжёлым и пронзительным. — И каким же образом она на это способна? — его голос прозвучал низко и немного хрипло от сна. Он протянул руку — не для ласки, а для владения. Тыльной стороны его ладони Феликс коснулся губами, и этот поцелуй был больше похож на печать, чем на проявление нежности. — И действительно, каким же? Разве она на это способна? — Феликс рассмеялся, откинув голову назад, обнажая уязвимую линию горла. Это был и вызов, и дар одновременно. — Она лишь осмелится усмирить ваши кошмары, что так докучают. Большего ей не нужно. В его словах сквозила игра, но во взгляде, тёмном и глубоком, как ночное небо, читалось нечто большее — туманное обещание силы, что простиралась дальше, чем мог представить сам император. И тогда благословение богини стало проявляться с пугающей, почти неестественной очевидностью. В последующие месяцы империя, казалось, плыла по течению удачи, которое внезапно превратилось в мощный водоворот успеха. Союзы с гордыми племенами, годами сопротивлявшимися любой дипломатии, заключались сами собой — вожди прибывали с дарами и покорными речами, в глазах их читалась непонятная покорность. Предатели в рядах знати являлись с повинной — бледные, дрожащие, с глазами, полными необъяснимого ужаса, они на коленях умоляли о каре, пугливо озираясь через плечо. Апофеозом стала история с Башней Варваров — неприступной цитаделью, что годами как кость в горле стояла на границах империи. Конфликт казался неразрешимым. Пока однажды не явился посол с письмом, в котором гордые воины внезапно "передумали" и соглашались принять все условия империи. — Моя милая пташка, видимо, боги действительно на моей стороне, — главнокомандующий закинул руки за голову, наслаждаясь переливчатым звоном колокольчиков. — Иначе и быть не могло, мой император. Вам уже представилась возможность полюбоваться видом из башни? Океан действительно невообразим в вечернее время, — Феликс меланхолично выписывал плавные узоры на ковре. — Вам обязательно понравится. — Вид из башни? — Глаза Хёнджина округлились, сонное наваждение развеялось. Он уставился на юношу. — Действительно... Он оказался куда более невообразим, чем я предполагал. Он был глуп, когда уповал на богов и удачу. Но не настолько, чтобы не понять: удача не рассказывает о видах из башен, которые только вчера были взяты. — Мой император, вам нравится, как я танцую для вас? — Приблизившись непозволительно близко, Феликс впечатал свой взгляд прямо в душу Хёнджина. — Думаю, теперь твой танец выглядит несколько иначе. — Почему вы так думаете? — Я стал наблюдать более внимательно, — Хёнджин провел пальцами по ключице юноши, ощущая под кожей пульсацию чего-то древнего и нечеловеческого. — Раньше я видел лишь движение. Теперь я различаю узор. Хван размышлял. Непозволительно долго. Хёнджин, чёрт возьми, не мог понять, как пташка, что не отходила от него ни на шаг, умудрилась добыть секретные документы из соседнего региона. Они просто под утро оказались на его столе, повергнув его в состояние, балансирующее между яростью и восторгом. Генерал, имевший неосторожность заглянуть в зал, с ужасом подумал, что у главнокомандующего поехала крыша — иначе объяснить, почему тот в одиночестве уставился в стол и хохотал, он не мог. — Невероятно. Чёртовски невероятно, — Хёнджин всматривался в небольшой листок, где витиеватым почерком были выведены всего три слова: «Подарок Моему Императору». Он вел себя вызывающе. Танцевал. Околдовывал, а после растворялся с первыми лучами солнца в своём чёртовом сатине с дюжиной звенящих побрякушек, оставляя после себя лишь шлейф пресловутого абрикоса, чувство оглушительного замешательства и отголоски своего залихватского смеха.

Дарбука.

Резко, агрессивно, невыносимо звонко.

Феликс топнул ногой в ритм, и колокольчики на его лодыжке вторично, почти насмешливо, звякнули. Во взгляде заплясали озорные языки пламени. Медленно, ступая босыми ногами по пестрым коврам с кошачьей грацией, будто обходя невидимые осколки разбитой вазы, парень приближался к возвышению, где восседала императорская свита. — Что за неуважение к будущему императору, наглая пташка? — голос Хёнджина прозвучал обжигающе тихо. — Ты знаешь, что приближаться к правящей семье без дозволения — смертная дерзость? Он метнул монету, что до этого неторопливо перебирал пальцами. Та пролетела по воздуху и беззастенчиво угодила в глаз одному из слишком любопытных зевак. — Я готов испытать на себе весь гнев Его Будущего Величества, — парировал Феликс, сокращая расстояние между ними до ничтожного. Он скользнул руками по плечам мужчины и медленно выдохнул. Вуаль, колышимая этим тихим шепотом, едва коснулась губ главнокомандующего, оставив после себя легкое, щекочущее чувство покалывания. — Наглец, — Хёнджин стальным захватом перехватил его запястье. — Для начала, ты станцуешь. — Не моргая, Хван издал звук, похожий то ли на смех, то ли на предсмертный хрип. — Но лишь для меня. Как и было обещано. — Разве посмею я ослушаться, мой император, — Феликс отстранился так же стремительно, как и подошел, но перед этим его пальцы успели зацепить руку Хёнджина, увлекая того в сторону, где яшмовые бусины всё ещё покачивались, отстукивая тайный ритм, понятный лишь им двоим.