И замолкнут все звёзды

И было бы все хорошо

Если б не память

Кричащая о тебе

У Чимина смех – звонкий перелив. Юнги до сих пор иногда ловит его отголоски в порывах ветра у станции, где они обычно ждали автобус до города. Остановка старая, выкрашенная в грязно-серый цвет, но крыша когда-то была красной. Время сделало своё дело, заставив краску слезть почти полностью. Одна стена строения обклеена цветастыми объявлениями на любой вкус, печатными и от руки – с кривыми иероглифами, а деревянная лавка из нескольких досок внутри часто становится причиной заноз в руках ждущих транспорт пассажиров, решивших присесть. Чимин с завидной постоянностью попадал в эту ловушку. Юнги тогда обычно весь вечер вытаскивал занозы из нежных пальцев и ладошек парня под его тихое шипение, и, вытащив все "пакости", долго целовал эти руки. Он и сейчас может почувствовать фантомную мягкость чужой кожи, отпечатавшейся на губах болезненным ожогом. Стоит только представить – открыть карту воспоминаний и окунуться в его образ и их разделенные на двоих моменты. Чимин не очень любил свои руки из-за крошечных, по сравнению с пальцами обычного человека, мизинчиков. Юнги же считал их очаровательными. Как и всего юношу. У Чимина в глазах – целая Вселенная. Мириады звёзд таились в золоте радужки, отливающей солнечными лучами. Юнги видел их. В каждом восхищённом, влюбленном, радостном или печальном взгляде. А ловить этот взгляд на перемене среди толпы учащихся в узком школьном коридоре было традицией. Мин был по-настоящему зависим. Чимин – это о скрипучих качелях во дворе и о подтаявшем пломбире на двоих в три часа ночи на лестничной площадке. – Тише, хён, мы можем разбудить кого-нибудь. Просто ложись на ступени и взгляни наверх: правда же те трещины похожи на Небесную Мишку? Небесная Мишка. Так он называл ковш Большой Медведицы. Когда на улице были тучи, они искали созвездия в трещинах на потолке подъезда. Чимин неосознанно тянулся к темному бесконечному, которое с самого рождения разносилось по его венам. А ещё, несмотря на то, что он уже несколько лет жил в Японии, продолжал обращаться к Мину на корейский манер. Не хотел забывать о родине. – Юни, ты бы хотел, чтобы мы остались одни на Земле? – Не знаю, Чим. Но тебя мне достаточно для счастья. А кто там вокруг – уже не важно. Чимин – он ещё о ласковых волнах и теплом песке в конце мая. Когда учебный год в самом разгаре, но всё внутри тянется к весне, чтобы цвести подобно сакуре и уноситься в даль океанской глади вместе с ветром. – Ну хотя бы ноги помочить! Жара же. И Юнги сдавался. Следом стягивал стоптанные любимые кеды и закатывал школьные брюки до колен. Домой они возвращались мокрые почти насквозь, в безбожно испорченной форме, потому что «помочить ноги» всегда превращалось в «берегись, хён!» и всплеск прохладных брызг прямо в лицо. И ни капли сожаления или стыда на чужом. Но Мину никогда не были в тягость шалости парня. Заливистый смех превращал глаза Чимина в счастливые полумесяцы и Юнги хотелось задержать это выражение на его лице подольше. Поймать и запечатать момент, словно невероятной красоты бабочку в стеклянную банку, и любоваться. Навсегда. Чимин – это о полевых цветах и безразмерных свитерах даже в солнечную погоду. Худые плечи всегда были скрыты под тканью свободных кофт. – Потому что они очень мягкие и красивые, хён. А Юнги и не хотелось спорить. Он лишь продолжал наблюдать за тем, как розоволосый ловко плетёт ромашковый венок, сидя прямо на зеленой траве и раскинув ноги в стороны. На острых коленках неизменно – лиловые синяки и мелкие царапины. Опять спасал соседского кота с дзельквы. Это животное завело себе традицию регулярно по несколько раз в неделю доводить свою хозяйку, одинокую старушку Манами, до предынфарктного состояния, жалобно мяукая почти с самой вершины совсем не маленького дерева. Чимин же не мог игнорировать эту душещипательную драму, и, когда до него доносилось слезное ворчание Манами-сан, он откладывал свои дела и смело бросал вызов многолетнему растению с жёсткой корой и вредному пушистику. Старушка обычно долго благодарила парня и обязательно угощала сладостями: домашним мармеладом, дайфуку, нагамаши или сладкими пирожками. Чимин, конечно же, в итоге скармливал половину своей награды Юнги. Чтобы по-честному. Потому что кто после геройства обрабатывал ему содранные локти и коленки болючей перекисью и зеленкой, следом сцеловывая тихие всхлипы с губ? Чимин – это о нежных поцелуях-бабочках на прощание и настойчивых, сбивающих дыхание, когда можно шагнуть к краю и прикоснуться к самому сокровенному – обнажить друг перед другом всё, что не выразить словами. Юнги помнит первый раз, когда он доверил ему себя. Комната была залита лучами закатного солнца, они сидели на полу и разбирали старый винил. Пак-старший попросил разложить все пластинки по исполнителям и периодам. Парни провели несколько часов наедине с пыльными дисками и поисковиком, потому что задачка была не из лёгких. Но они справились. А потом Чимин поставил в проигрыватель одну из пластинок. Название отпечаталось в памяти Юнги, кажется, навечно. "My One and Only Love" Джона Колтрейна и Джонни Хартмана. Он не понял ни строчки, что пел бархатный глубокий голос, потому что всё внимание было обращено на Чимина в его руках. Они двигались в такт льющейся мелодии духовых инструментов, пока лучи скользили в вечернем прощании по стенам и их фигурам. Комфорт. Так можно описать атмосферу и чувства, которые наполняли его в тот момент. А потом взгляд Чимина оказался на губах Юнги. И задержался дольше положенного правилами приличия, если между ними вообще ещё существовали подобные. Мин стал первым, кто не удержался. У Чимина был привкус лимонной газировки и ягодных моти, когда поцелуй стал более требовательным. Сладко настолько, что скулы сводило от приторности сочетания. И Юнги будет несчастным лгуном, если скажет, что ему не понравилось. Снова солжет, сказав, что сердце не пропустило череду ударов от чиминовых губ на его шее. Мягких и влажных, оставляющих после себя мокрую дорожку и горячее дыхание. – Прикоснись ко мне, пожалуйста. И Юнги касался. Полосатый безразмерный свитер снят, а мальчишеское тело обнажено. Мину хотелось покрыть поцелуями каждый миллиметр чужой кожи, очертить собственными пальцами каждый изгиб, впечатать в память абсолютно все детали. Ощущение нежности, томные вздохи, разметавшиеся по не заправленной с утра постели розовые пряди, алеющие стыдом щёки и родинки: одну у сердца и целую россыпь на спине. – У тебя Небесная Мишка под левой лопаткой. Тихий стон от череды поцелуев прямо в "созвездие". В каждую из семи составляющих. – Почувствовал? Утвердительный кивок и прогиб в спине от горячих ладоней под бельём. Поцелуи в вязь позвоночника, опускающиеся до самой поясницы. Обжигающее дыхание у кромки шорт, ускоренный пульс и сердце, норовящее остановиться. Потому что так много и так близко. До сорванного стонами голоса, красных отпечатков на чужих бедрах, россыпи меток на местах, которые не попадутся на глаза родителям, но будут цвести ещё долго под одеждой, опухших от поцелуев губ и безбожно смятой постели. Мокро, горячо, липко и душно. И так правильно. Чимин дрожал под Юнги, отзывался на каждое прикосновение до невозможного чувствительно. А Юнги тонул в этой податливости. Ему правда казалось, что ещё немного и он захлебнется в нём. Хотя он уже тогда был давно и без шанса вынырнуть. Проигрыватель давно сбился, а винил смолк. Чимин – он о двух гранях. Невинность в почти детских чертах, когда заламывал брови от неприятной боли, и наглое бесстыдство, когда собирал пальцами их смешавшуюся на его животе сперму, и следом облизывал испачканные фаланги, смотря прямо в глаза. А Юнги сцеловывал чужую бесстыжую улыбку, поддаваясь на откровенную провокацию. Чимин был разным. Он мог быть тихим, как июньское раннее утро. В моменты, когда обдумывал что-то серьезное или занимался тем, что отдавалось трепетом в его юношеском сердце. Звонким, словно колокольчик фурин. Когда смеялся от души, завораживая Мина окончательно. Радостным. Таким он был большую часть времени, пряча за широкой улыбкой все проблемы и тревоги, которые всё равно мучили его. Но ему попросту не хотелось расстраивать других. Потому что Чимин – он ещё об улыбке сквозь слёзы и о дрожащем "всё будет хорошо", пока внутри взрываются галактики. Даже в тот вечер он, захлебываясь кровью, шептал разбитыми о грязный асфальт губами слова утешения для Юнги. Не просил о помощи, а лишь смотрел до последнего на искаженное болью и ужасом лицо Мина. На грани сознания ловил каждую черту, чтобы запомнить и пронести с собой через другие вселенные и темноту, угасая с каждой секундой. Это был выпускной вечер. Они возвращались домой, когда уже стемнело. Улицы были пустыми, поэтому они держались за руки и шли совсем близко, ведь прятаться было не от кого. Так им казалось. Пак как раз восторженно рассказывал Юнги о том, что у него на следующей неделе вступительные в университет, в который он мечтал поступить ещё с десяти лет. Чимин хотел танцевать. Резкий удар в спину. Чужие руки, заламывающие его собственные и не дающие пошевелиться. Крик родного голоса и тело, поваленное на дорогу. Три человека держали Юнги, два избивали Чимина. Он узнал в этих отморозках собственных одноклассников. Мин пытался отбиваться, но против стальной хватки нескольких пар рук оказался бессилен. Чимин перестал кричать спустя пять минут. Они хотели, чтобы он смотрел, как превращается в кровавое месиво его любимый человек. Знали, что так ему будет ещё больнее, чем если бы они избили их обоих. И были правы. У Юнги внутри всё обрушалось с каждым новым пинком и стоном, полным отчаяния. – Грязные педики. Плевок на испачканный в пыли и залитый кровью пиджак затихшего парня. Юнги хотелось размазать каждого и заставить гореть в аду. Оглушающий удар в собственный затылок и темнота. Юнги не знает, сколько времени прошло, когда он очнулся. Чимин не двигался, но ещё еле заметно дышал. – Только не засыпай, Минни, нельзя… Скорая приехала слишком поздно. Не успела. Его мальчик уже спал. Чимин – он о смерти на руках Юнги. Его жизнь стала платой за чужую ненависть. Их любовь омылась кровью и ядом жестокой злобы со стороны людей. Людей, которым не даёт покоя всё, что нельзя назвать "нормальным". А они с Чимином совсем не об этом. Не о том, что так яростно защищают все люди с границами внутри собственного сознания, через которые так страшно переступать. Настолько, что осмелившиеся признать себя и шагнуть через них, автоматически считаются преступниками, наказание которым одно – жгучая ненависть и смерть. А они просто любили. – Я так соскучился, Минни. Венок из ромашек ложится на белоснежную плиту. Холодное надгробие хранит под собой того, кто когда-то был всем для одного человека. И остаётся до сих пор, даже покинув этот мир. Полный вражды, нетерпимости и ненависти – мир. – Но мне не страшно. Правда, не страшно. Горючие слёзы разбиваются о мертвый камень, сразу же испаряясь от невыносимой августовской жары. Страха действительно нет. Нет, когда кран мощным потоком наполняет ванную водой. Нет, когда лезвие обнажается, а упаковка отправляется в мусорное ведро. Нет, когда от запястья до самого локтя пролегает глубокий порез, и прозрачность воды становится багряной. Нет, когда боль уходит вместе с сознанием. Но он есть, когда Юнги распахивает глаза и видит над собой светлый потолок больничной палаты. На прикроватной тумбочке – ваза. В ней – букет ромашек. А в мыслях на повторе фраза, взявшаяся непонятно откуда. "Такой глупый, не понимаешь, что теряешь" Юнги правда не понимал. Теперь-то ему надо за двоих. Жадно и не упуская ни секунды. Сколько бы жестокости, ненависти и несправедливости ни было бы в людях, никогда не поздно воскресить свет в себе. И ещё взойдет Солнце. И на небе засияют звёзды, как напоминание о надежде и человеке, который когда-то зажёг в тебе самое светлое. Спустя несколько лет, на огромном стадионе, люди из разных уголков мира объединены лирикой о любви, когда-то написанной дрожащей рукой на залитых слезами листах потрепанного блокнота. Они подпевают песням о безграничности чувства, которое способно спасать потерявшиеся души. А исполнитель и автор стоит на сцене, устремив взгляд в бездонное звёздное над головой, и шепчет тихое "спасибо" мимо микрофона, пока миллионы голосов поют строки, посвященные одному, чьё имя зашифровано в названии альбома и каждом треке. Юнги же теперь за двоих. За себя, и за розоволосого мальчишку в цветастом свитере, который когда-то впервые показал ему, что такое настоящая любовь. Отпускать – это тяжело. Но этой же ночью, обнимая уснувшего под его боком Хосока, он понимает, что тогда правда не понимал, что теряет. Пришлось пройти через многое, чтобы принять свою жизнь заново и дать себе шанс на счастье. Почти год Юнги собирал раздавленное ненавистью сердце и залечивал дыру в нем. Было больно. Почти всё напоминало об утрате. Полка Чимина с его вещами в шкафу, вещи ещё долго хранили его запах. Рисунки на стенах, сделанные его рукой. Корявые и несуразные, потому что парень не умел рисовать, но Юнги они всё равно казались произведениями искусства. Забитая совместными фото и глупыми селфи галерея. Почти каждое место в их небольшом городке. Неконтролируемые вспышки злости на несправедливость. Чимин не заслуживал смерти в семнадцать лет. Кто угодно, но только не он. Юнги был озлоблен на весь мир. Самоубийство действительно показалось единственным выходом. Без Чимина он чувствовал себя одиноким и покинутым. Но мать вернулась с работы раньше обычного. Видимо, всё-таки не его выход. А потом, когда Юнги поступил в университет на музыкальное направление, немного придя в себя, появился Хосок. Такой же жизнерадостный и яркий. Студент хореографического факультета. Какая ирония. Юнги не врет себе и признает, что видел в нем свою первую любовь. Искал в чужих чертах утерянные родные и находил. Только выливалось это в беззвучные слёзы на балконе, пока Чон спал на кровати, не зная, что одна половина была пустой до самого рассвета. Юнги думал, что не знал. – Ты же не со мной, малыш. В темно-карих глазах – понимание и печаль, свежим шрамом по сердцу Мина. Но Хосок сильный. Дал ему время и всего себя. Верил, что когда-нибудь Юнги отпустит свою измученную болью утраты юность и шагнет в его объятия. Он не ревновал, не устраивал сцены. Не требовал ничего. Лишь был рядом и помогал возвращать способность свободно дышать – стал безопасным местом Юнги. Утирал мокрые от слез щёки, согревая собственным теплом и любовью. И Юнги отпустил. Не забыл. Чимин остался воспоминаниями – запрятанными глубоко, в самом надежном месте. Они хранятся с особой бережностью. Просто теперь в его сердце поселился ещё один человек. Совсем другой. На самом деле не очень похожий на Минни, если снять с глаз пелену боли. – Я думал, ты снова ушел. Сонным голосом, прижимаясь ещё ближе. – Спи, солнце. Я с тобой. Теперь полностью и честно. Небесная Мишка в эту ночь сияла особенно ярко.

Я однажды перестану бродить ночами

Песнями станут мои печали

И, когда они отзвучат, и повиснет молчание

Я наконец скажу, что больше не

Знаешь, я больше не

Знаешь

Я все еще так скучаю