Ванильное сердце

      Раз.       Маринетт глубоко вздыхает и закрывает глаза, чувствуя, как сердце пропускает удар и замирает, вдруг снова бухая с удвоенной силой о ребра.       Два.       Слезы наворачиваются, грозясь вот-вот потечь по щекам, но Дюпен-Чэн вздыхает еще раз, сжимая кулаки. Она должна быть сильной.       Три.       Адриан улыбается ей в последний раз перед той поездкой. Она стоит на пороге его дома, вместе с Агрестом-старшим и машет на прощанье. Маринетт знает, что любимый вернется через пару дней. Только вот он не вернулся ни через день, ни через неделю, ни через месяц.       Слезы хлынули из глаз; девушка сгибается пополам, обнимая колени. Сколько бы она ни клялась, сколько бы ни пыталась, эти глаза навсегда останутся в ее сознании, как немое напоминание о мертвом счастье, которое разбилось вместе с Адрианом в той клятой машине. Ей уже двадцать три, а Маринетт Дюпен-Чэн до сих пор живет мечтами.       Но рыдания вскоре сходят на нет, и девушка выравнивает дыхание, разглаживая складки на домашнем платье, словно ничего и не было. В однокомнатной квартире светло, но уныло. На кухне засвистел чайник, побуждая хозяйку пройти пару шагов до плиты. После смерти сына, Габриэль предлагал его невесте остаться в фамильном поместье, но Маринетт ожидаемо отказалось. Ей даже почудилось, будто мужчина с облегчением выдохнул. Он остался совсем один, а напоминания о мертвом сыне в лице девушки с васильковыми глазами причиняли бы только боль.       Поэтому Дюпен-Чэн стоит напротив окна в скромной однушке и сквозь жалюзи смотрит на утренний Париж, упрямо поджимая губы. Она училась второй год в университете Марангони, одновременно работая в пекарне родителей и проходя практику в модном доме «AGREST» (конечно, об этом позаботилась Натали). Нагружала себя всем, чем могла, чтобы не оставалось времени на мысли о прошлом. Окружила себя подругами, бессчетными эскизами, практиками и походами в музеи, театры, кино… Но все равно ранним утром, когда солнце только задевало черепицы крыш, Маринетт была одна в съемной квартире, справляясь со слезами.       Аля бы дорого дала, чтобы ночевать у нее и прерывать традиционные утренние слезы. Два года прошло. Пора бы смириться. Но это ощущение, будто она больше никогда не будет счастливой настигали именно с первыми лучами солнца. И подруга просто не успевала их застать — днем, при встрече, Маринетт убеждала и ее, и себя, что все в порядке, она живет, радуется и просто пытается быть счастливой. Только вот это неправда.       Крепкий кофе обжигает нёбо, возвращая в реальность. Девушка шипит, с гневом смотря на мягкую пенку, но тут же расслабляется, откусывая кусочек круассана, одного из тех, что мама сложила вчера с собой. Родителям приходилось труднее всего, это факт. Они-то видели, что происходит, и за это Маринетт себя простить не могла. Ее горе — только ее горе, а маме с папой необязательно страдать вместе с ней. Конечно, они улыбаются при встрече, но эти сочувствующие взгляды, брошенные украдкой, родители, в отличии от Али, скрывать не умели.       А пойти на единственный способ убеждения — свадьбу, Маринетт не могла. Пока не могла.       Снова вздыхает, делая новый глоток. Два года канули, может, пора бы задуматься и о себе? Траур давно снят, все слова сожаления сказаны, а слезы выплаканы. Но свет глаз, любимых, единственных, нежных, все равно горит, напоминает и не желает отпускать. Маринетт была уверена, что это знак, но одновременно понимала — это глупо. Она сама объявила себе вечный траур.       Почему-то подумалось о Луке. Друг наверняка написал «С добрым утром», только вот телефон забыт где-то в спальне. Сердце сжимается, но Маринетт ничего не может с этим сделать — она его не любила. И это было не то, чтобы смертельно, просто иногда любовь одностороння, и с ней ничего не поделаешь. Друг это понимал и давно смирился. Дюпен-Чэн же благодарна только за то, что он не лез с заботой — стоял на расстоянии и играл на гитаре, как бы напоминая, что его музыка звучала только для бессердечной девчонки с лазурными глазами.       Маринетт жестока. Но в равной степени несчастлива.       Снова вздыхает, пачкая губы в кофейной пенке. Щекочет под носом, и девушка морщится, стирая следы напитка. Лука был в ее жизни чем-то вроде спасательного круга, и Дюпен-Чэн, конечно, понимала, что он именно тот парень, который поможет ей встать на ноги. Но счастливы ли будут они? Однозначно нет. Куффен попытается затмить собой воспоминания об Адриане, а Маринетт будет упрямо ему мешать. Никто не сможет его заменить.       Солнце тянет лучи к ее лицу, и девушка жмурится, улыбаясь какой-то кривой и болезненной улыбкой. Два года прошло, и где-то в глубине души она, конечно, смирилась. Но какая-то странная преграда, что стояла комом в горле, мешала ей идти дальше. Любовь бывает губительной. Лишиться именно того парня, которого любила всю жизнь и который — невероятно! — ответил взаимностью, было обидно. Жалкие мысли затравленной девчонки, но они именно такие, какими должны быть.       Маринетт Дюпен-Чэн не хотела идти дальше. Ей нравилось сидеть на пирамиде жалости к самой себе, которую она же и выстроила.       Было мерзко на душе, да и времени прошло слишком много. Но она же никому не мешала, упиваясь этой жалостью? А это единственное, что оставалось, поэтому Маринетт будет каждое утро вставать с первыми лучами солнца, пить горячий кофе и думать о том, что было бы, если бы Адриан не погиб.

***

      В пекарне родителей было тепло и уютно. Девушка, только ступив на порог, вдохнула сладкий запах свежей выпечки и даже зажмурилась от удовольствия.       За прошедшие два часа она успела ответить на все утренние сообщения Луки, отписаться Натали, что сегодняшнюю практику сможет начать пораньше, и даже назначить Але и девчонкам встречу в ближайшем кафе. Выходной день — нужно было нагрузить себя по максимуму.       — Доброе утро, милая, — мама улыбается, выходя из-за прилавка. — Сегодня выходной. Ты можешь оставить пекарню нам.       Сабина Чэн всегда была такой, сколько Маринетт ее помнит — понимающей. Если папа иногда и не замечает всего того, что происходит с дочерью, то мама видит ее насквозь. От этого иногда не по себе, но девушка-то знает, что без маминых вечерних разговоров по душам давно бы сошла с ума. Сабина не знает, что значит терять любимых, но зато прекрасно знает, что нужно говорить.       — Нет, мам, — Маринетт качает головой, ответно улыбаясь. — Я хочу помочь хотя бы до обеда.       — Как скажешь, милая, — сокрушенный вздох и усталый кивок головой.       Давно закончились все объятия и жалостливые улыбки. Даже мама понимает, что пора начинать все заново. Но не понимает, как трудно проститься с прошлым, почти что счастливым, и с головой окунуться в серое бессмысленное настоящее.       — Маринетт, это ты? — голосит с кухни папа, и в проеме мелькают его сильные руки и противни со свежими круассанами. — Хорошо, что ты пришла! Как ты себя чувствуешь?       А вот Том совсем не умеет быть тактичным. Но девушка давно перестала на это обижаться. Вот и сейчас лишь улыбается и отвечает:       — Отлично, пап. Готова к новому рабочему дню! — с энтузиазмом сообщает Маринетт и походкой солдата топает к прилавку, заменяя маму.       И она почти не врет. С каждым годом ей все легче справляться со вздохами и угрюмыми взглядами. Только вот сулит ли это полное отпущение трагедии?..       Маринетт следит за тем, как Сабина исчезает в пекарне, чтобы помочь папе, и усмехается, слушая, как они тихо переговариваются, обсуждая новые рецепты. Она не завидовала — она радовалась за них. И это было маленьким удовольствием, ведь родители как никто другой заслужили это свое счастье. Кто знает, может и они с Адрианом стали бы такими? От жалости к самой себе мерзко, и девушка трясет головой, сосредотачиваясь на первых посетителях, которые, к слову, не заставили себя долго ждать.       Так, в уютной рутине прошли первые три часа. Маринетт отдавала заказы, ловко разливая кофе и желая парижанам хорошего дня. Люди смотрели на нее и улыбались, вдыхая аромат свежей выпечки. Ну а девушка глядела им в след и думала, сможет ли сама однажды обрести обыкновенное счастье в утренних круассанах? Ведь пока что они символизировали только слезы, которыми она встречала рассветы вот уже два года подряд.       Коробка фисташковых макарунов перекочевала в руки улыбчивого парня с букетом свежих лилий.       — Доброе утро, мадемуазель, — весело здоровается он, довольно глядя на заказ. — Очень красивые! — сообщает он и смотрит на Маринетт. В его темно-карих глазах скачут задорные огоньки, и девушке приходится улыбнуться в ответ.       — Я рада, что вам понравилось, месье. Хорошего дня!       Парень кивает и упархивает прочь, только звякает дверной колокольчик. Каким-то крайним умом Дюпен-Чэн думает, что он несся на встречу со своей пассией. Завистливый червячок шевелится где-то над сердцем, но девушка тут же одергивает себя, раздраженно фыркая. Она никогда не завидует. Даже чужой любви. Даже влюбленным взглядам.       Снова поет колокольчик, напоминая Маринетт, что она все еще на посту. Девушка прикрывает глаза, вздыхает и переводит взгляд на гостя, собираясь выдать очередное дежурное приветствие, но замирает.       На мгновение мозг отказывает обрабатывать происходящие, загипнотизированный холодным взглядом до боли знакомых глаз. Блеклая зелень в цвет листвы после заморозков, в цвет тумана, что запутался в кронах старого ельника. В памяти горит другой взгляд — теплый, словно весенний сквер, нежный, как юная трава по весне. Маринетт отмирает, кривя губы.       — Доброе утро, Феликс. Не знала, что ты уже вернулся…       — Ты никогда ни о чем не знаешь, — сухо перебивает парень, лениво скользя по ней взглядом. — Эспрессо. Без сахара. Да ты и так знаешь. Прошу, быстрее, Дюпен-Чэн, я спешу.       Девушка сдерживает недовольное рычание и желание сверкнуть недобрым взглядом в сторону нежеланного посетителя. Феликс Грэм де Ванили — кузен Адриана, приехавший из Лондона по предложению Габриэля Агреста. Глава модного дома ненавидел племянника почти так же, как Маринетт, но других наследников у него не было. Вот и приходилось терпеть надменного англичанина на посту заместителя директора бренда. Иногда, в самые темные дни, девушка разрешает себе думать, что бы было, если бы в той машине был Феликс, ведь изначально ехать должен был он…       Шипение кофемашины возвращает ее в реальность, и Маринетт отточенными движениями подает дымящийся напиток парню, что нетерпеливо постукивает пальцами по столешнице.       — Опять будешь ошиваться в ателье? — вместо благодарности спрашивает Феликс, придирчиво разглядывая свой экспрессо. Девушка сжимает кулаки.       — Я буду проходить практику, — сквозь зубы цедит она, желая, чтобы он поскорее убрался.       — Ясно, — сухо бросает и разворачивается на каблуках. — Значит, придется терпеть твои вздохи, — ехидно комментирует парень и, не дожидаясь реакции Маринетт, выходит прочь из пекарни.       Этот мерзавец не знает, что такое сочувствие. В его отсутствие было так хорошо, но вот Феликс Грэм де Ванили вновь вернулся в Париж, чтобы портить и без того невыносимую жизнь Маринетт.       И правда, а если бы разбился он, а не Адриан?..

***

      Феликс часто заходит в пекарню Дюпен-Чэнов за утренним кофе, чтобы, как думает Маринетт, лишний раз поиздеваться. Будучи в отъезде, он хотя бы не напрягал своим присутствием, а сегодня, вернувшись, снова начнет традиционные броски едкими замечаниями. Парень ненавидит невесту своего погибшего брата, в этом Маринетт даже не сомневается. Ну а она в отместку ненавидит его. Прежде всего за то, что Адриан, а не он поехал в тот день. Феликс опять все испортил.       Девушка глубоко вздыхает, тут же мысленно себя одергивая. Конечно, Грэм де Ванили тот еще мерзавец, но такого он точно не заслуживает. Все имеют право на счастье. Ну а Маринетт нужно спешить на встречу с подругами. Наскоро поцеловав маму и пожелав ей хорошего дня, она выбегает из пекарни, и ветер тут же обдувает лицо, растрепывая волосы.       Она знает, что слаба и слишком зациклена на смерти Адриана. Что сама же выстроила себе барьер, через который не может прыгнуть, чтобы жить дальше. Но ради чего жить? Нет цели — нет смысла. Поэтому Маринетт идет в кафе, чтобы услышать последние новости от подруг, выпить апельсинового сока, обсудить скорую свадьбу Милены и просто скоротать время до четырех вечера, когда начинается практика. Только под присмотром строгой и невозмутимой Натали девушка могла отбросить лишние мысли и отдать всю себя любимому делу.       — Маринетт! — возглас Роуз заставляет резко затормозить.       — Привет, — Дюпен-Чэн радостно улыбается девчонкам, которые уже в полном составе сидят за уютным столиком у окна.       Девушка спешит к ним и бухается на свободный стул рядом с Алей, стягивая шарф. Осеннее утро выдалось промозглым и пасмурным, но улыбки подруг разгоняют даже тяжелые тучи. Они давно привыкли к такой Маринетт, которая больше не рассказывает с восторгом об Адриане, которая не строит безумных планов по признанию в любви, не мечтает о хомячке и троих детях.       Научились улыбаться по-другому. Милена говорит «привет» и стыдливо сжимается, ведь у нее скоро свадьба. Аликс усмехается, сдувая такую же непослушную челку, но в глазах блуждает неуверенность. Джулека и вовсе опускает взгляд. Сердце Дюпен-Чэн болезненно скулит — Куффен думает о брате, не зная, чью сторону принять. И это было больнее, чем любые удары.       Одна лишь Роуз улыбается искренно, не тая ничего. Вскакивает со своего места и обнимает Маринетт. Кажется, она заменяет им всем хорошее настроение.       — Мы не виделись целую вечность! — восклицает Левилен, возвращаясь на свое место рядом с Джул. — Рассказывай, как твоя практика, Маринетт!       Девушка вздрагивает, невольно ежась. Она любит практику в доме «AGREST», любит короткие разговоры с Натали, редкие приветствия с месье Габриэлем. Ей не бывает больно, и ничего не напоминает об Адриане. Просто рядом с этими людьми Маринетт чувствует себя… уютно? Но только до возвращения Феликса. Сегодня снова начнутся колкие замечания и придирки к любому эскизу…       Грэм де Ванили просто пытается сжить ее со свету. Ну или просто из компании. Разве Феликс позволит какой-то дочке пекаря занять должность дизайнера особенно при своем главенстве? Явно нет. Но Маринетт надеется на Натали и собственный талант.       — Мне нравится работать там, — наконец, говорит Дюпен-Чэн, отмахиваясь от собственных мыслей. — Мадам Санкер перевела меня в другую мастерскую с этой недели, и мы работаем над зимней коллекцией.       Эмоции захватывают ее, и следующие несколько минут Маринетт не останавливается, все говорит о дизайнерах модного дома, о собственном кураторе, мужчине лет сорока, который смешно ворчит, когда девушка роняет коробку с нитками или стопку выкроек. Его имя Жак Дюрель, и он постоянно защищает свою подопечную перед Феликсом. Грэм де Ванили это раздражает, но на беспокойства Маринетт о том, что «когда Феликс унаследует бренд, он вас уволит», месье Дюрель легкомысленно отмахивается и весело насвистывает какую-нибудь мелодию, раскладывая эскизы и сверяя их с виртуальными 3D моделями.       В основном любая практика заканчивается уборкой в мастерской и звонком от Натали. И так каждые вторник, четверг и субботу. Неделя за неделей вот уже почти два месяца. Трудно было согласиться, но Маринетт считает это важным шагом вперед.       — Ты молодец, — говорит Роуз и улыбается, будто хваля ее именно за выбор, а не достижения. — Тебя обязательно возьмут работать, как только ты закончишь университет.       — Я буду на это надеяться, — кивает Маринетт, беря в руки меню. Время почти два. Через пару часов она уже будет на пороге модного дома. И снова встретится с Феликсом, с отражением, таким искаженным и обманным.

***

      Мадам Санкер сегодня самолично прибыла в ателье. Только Маринетт успевает прошлепать к своему рабочему столу, обменявшись с Жаком приветствиями, как Натали заходит в мастерскую с самым невозмутимым выражением лица. Дюпен-Чэн научилась различать ее взгляды, и этот явно не предвещает ничего хорошего.       — С сегодняшнего дня выпуском коллекции руководит месье Грэм де Ванили.       Слова выбивают весь дух, и Дюпен-Чэн не может сдержать сокрушенный вздох. Это хуже любого ночного кошмара. Натали ловит ее потерянный взгляд и участливо кивает головой, хмуря брови. Она лучше кого-либо знает об их отношениях, если взаимную острую неприязнь можно было так назвать.       — Мадемуазель Дюпен-Чэн, зайдите ко мне в кабинет.       Маринетт только снова вздыхает и покорно следует за мадам, взвешивая свои шансы остаться на плаву, если каждый божий день над душой будет стоять Феликс. Этот месяц обещается быть просто отвратительным.       За спиной Жак все так же ворошит эскизами, но его негодование девушка тоже чувствует. Мысли были заполнены только предстоящей практикой. Адриан же одиноко топчется где-то на краю сознания и виновато улыбается. Практика — время Феликса, хоть Маринетт это упрямо не хочет признавать.