Мовчати

"Давай виключим світло і будем мовчати". Бледная рука медленно окуналась в огненные волосы Чуи, нежно поглаживая голову. Дазай легко прикрыл очи, не сводя взгляда с мягких черт лица Накахары, что томно выдыхал от каждого прикосновения внизу. В груди Осаму потеплело, будто он сейчас упивался дорогим виски, а горло начало жечь. Чуя медленно потянулся к забинтованной шее, касаясь бархатными губами. Дазай немного вжался в спинку кресла, вздрагивая от каждого тёплого выдоха Накахары. Они не могли отстраниться друг от друга и на какой-то дюйм, осенний вечер заставлял всю комнату укутаться в равнодушный, почти что мёртвый холод. Но солнце пунцовым светом визуально согревало белые, совсем не покрытые краской, стены, обнажающие цемент, и такую же белую, словно невинную, скомканую постель. Эта комната почти что пуста. Пуста, как душа Осаму, но лишь проступающие лучики заставляли чувствовать в этой сырости себя совсем уютно, совсем как они друг для друга. Дазай шумно выдохнул, сжимая бедро Накахары. Он хотел набрать побольше воздуха для протяжного стона, но не смог. Осаму застыл в обречённой гримассе, всё же не решаясь выплеснуть напряжение, что образовалось во всём его теле. - Зачем ты сдерживаешься? - Чуя отстранился от шеи и уткнулся носом в щеку Дазая, нежно поглаживая спину того, дабы успокоить. - Прости, - Осаму по ребяшески, совсем наигранно, улыбнулся, уводя карие глаза куда-то в сторону. - По привычке. "Про то, шо не можна словами сказати". - Врёшь, - Чуя посмотрел прямо на Дазая. Тлеющий печальный огонёк в глазах Накахары будто пытался поделится последним теплом, последним моментом счастья, но Осаму мог лишь пытаться принять его. И в один момент сердце залилось жуткой тоской и болью... Честно, иногда он действительно ненавидел свою привычку пытаться понять Чую. Ведь это являлось единственной игрой, тем самым одиноким нерешённым испытанием, в которой Дазаю не суждено было победить. "Не можна писати, неможливо зіграти". Осаму осторожно приблизился к губам Чуи, словно невинный подросток, дожидаясь ответа. Рука Накахары медленно начала сползать прямо по обнажённому торсу, пальцами расшевеливая бинты и пытаясь их сдвинуть, стремясь вниз. Его холодные руки приятно обжигали бледную кожу, заставляя ёжится на месте от каждого прикосновения. Дазай не решался углублять поцелуй, лишь мягко прикаясаясь к нижней губе Чуи. Накахара пахнул апельсинами и Дазай всё никак не решался спросить почему. Быть может он и сам хотел, дабы это осталось очаровующей тайной, заставляющей упиваться сладкими догадками. Быть может это шампунь или духи. А может Чуя и сам до смерти любил апельсины. Им пахло всё: и мягкая постель, и шёлковые шторы, и плащ, и бинты - всё. Если было бы виски пахнущее апельсинами - Дазай бы пил его вместо воды. "А тільки мовчати, тихенько мовчати". Мягкий апельсиновый аромат разлился по комнате, словно водоспадом, с головой накрывая Осаму. Он, сам того не замечая, уже жадно впивался в губы Накахары, ритмично поглаживая там, внизу. Чуя порывисто стонал прямо в горло Дазаю, задыхаясь от эмоций. Резко Осаму хватает футболку Накахары за края и срывает с него, окончательно теряя контроль. Руки сами, по неволе, ухватились за соски, ритмично, но всё так же нежно, поглаживая. Дазай не разрывал поцелуй, наплевав на дыхание совсем. Он хотел упиваться ним, будто дорогущим вином, смаковать как чёртов апельсин, будто бы завтра они умрут, исчезнут, как волны разбиваются о скалы, в попытках подняться, коснуться солнца. Чуя обмяк в руках, окончательно усиживаясь на Дазая. Ладонь Накахары вмиг скользнула вниз, поглаживая напряжённый бугорок сквозь ткань, а вторая отправилась блуждать в волнистые каштановые волосы. Внезапно Дазай встал, подхватывая Чую на руки. Он отстранился, тут же тяжело наполняя лёгкие воздухом и хрипя от подступившего к горлу напряжения. Накахара обвился вокруг Осаму, словно маленькая коала. Взъерошенные волосы отпускали небрежные пряди прямо на лицо, на что Чуя раз за разом сдувал их лёгкими порывами прочь от век. "Давай мовчати про то, шо дівчати". Осаму медленно приблизился к щеке Чуи, поглаживая её носом и проводя по ней губами. Дазай хотел бы сейчас разрыдаться от боли и чувства вины. Ещё никогда он не хотел так сильно обнять кого-то. Нет. Ещё никогда Дазай так не хотел к кому-то прикасаться. - Всё в норме? - ресницы Чуи дрожали в попытках не прикрыть очи окончательно. "Не вміють сховати, не зможуть спати". - Да... Да, вполне, - Дазай бросил Накахару прямо на кровать, нависая сверху. Огненные ручейки вмиг расплылись по белой простыне. Осаму не церемонился: он вмиг стянул брюки с Чуи и отбросил, жадно впиваясь в живот и аккуратно посасывая кожу. Накахара извивался, словно кошка, прикусывая костяшки пальцев. Свободная рука гладила оголённую спину Осаму, окончательно стягивая бинты и отбрасывая прочь. Дазай на миг отстранился, провожая ошарашенным взглядом отлетающие бинты. Он уже дёрнулся в сторону бинтов, готовясь высвободить внутренние эмоции через агрессию, но тут же остепенился. Нет. В этот раз... Пусть. В этот раз он потерпит без бинтов. Повернувшись к Чуе обратно, в карих глазах скользнуло нечто жалостливое и до гробовой доски грустное. Столь потерянный взгляд у Дазая Чуя видел впервые, от чего, приподнявшись на локти, неистово удивился. И всё же не стоило ему снимать те проклятые бинты... Лишь секунды слабости Осаму было достаточно. Чуя потянул руку к его щеке, пытаясь быстро извинится, но, бросив смешок себе под нос, Дазай тут же впился в губы Накахары, начав вновь поглаживать зону паха. - Дазай? - Чуя отстранился, наставляя между своими губами и губами Осаму ладонь. - Ты точно в норме? Может... - Заткнись, - внезапно на эмоциях, что совсем не было свойственно Дазаю, прохрипел тот, крепко захватывая в руки плечи Чуи. - Просто дай мне взять тебя, и всё. Мне больше ничего не нужно. "Давай про мене і про тебе мовчати" Осаму опустил потухший взгляд куда-то вниз, будто в самые тартарары, прожигая им ту белоснежную постель. Плечи в руках Дазая подступающими волнами напрягались, совсем теряя то расслабленное состояние, в коем они прибывали во всей этой, с виду, тёплой и уютной обстановке. Чуя потупил свой взгляд, чувствуя, как вмиг стал угасать тот вечно тлеющий, но никогда не затухающий, свет в его глазах. Черты лица вмиг из распущенности сменились безразличием, а душа, что была так невинно обнажена, медленно захлопывалась, словно в прочном ковчеге. Чуя обмяк в его руках, сдался, он обречённо и смирительно выдохнул, отводя взгляд уже потухшей морской пучины куда-то в сторону, разводя руки. Накахара мог лишь смириться. Смирится, что для Дазая он лишь игрушка. Осаму поднял свой взгляд, из под лобья глядя прямо на дорожку засосов от торса прямо к паху у Чуи. Он чувствовал себя невероятно жалким и беспомощным. Не смог удержать друга, не смог удержать Чую, не может удержать жизнь... Он напряжённо прикрыл очи, пытаясь как можно незаметней, но сильней, сжать зубы, чуть ли не до боли в суставах. Бесконечно жалкий. Но Чуя и вправду не умел ненавидеть людей, он всегда находил как оправдать человека, он всегда мог понять человека, а если не мог, то точно попытался бы. В этой ситуации ровно также. Но это никак не заставляло Осаму чувствовать себя лучше. Лучше бы Накахара вовсе ненавидел его. "Мовчати, аж поки не захочем кричати". Дазай совсем не боялся бездны - ни шагнуть в неё, ни утонуть в ней. Он и сам был как пропасть, как всепоглощающая чёрная дыра, в сердце которой растворяется всё, что имело хоть какой-нибудь смысл и суть. Блуждание в темноте, коей была вся его жизнь, заканчивалась за стоящей перед ним дверью, только ее уже никто не откроет ни с этой, ни с той стороны. Дазай мог лишь запечатать её за тремя замками, а ключи выбросить в море. Пускай бы их уносили волны к чёрту от этого места, пускай их несёт на край света, на дно Марианской впадины, но чтобы никто уже не мог их найти. К чёрту это всё. Солнце уже давным давно зашло, а комната окунулась в тихий омут бездушных холодных стен. Чуя распивал вино, что, возможно, стоит целое состояние, но его это мало волновало. Быть может в будущем он будет рассказывать эту историю новобранцам как шутку, как он, наконец избавившись от назойливого напарника, распивал самое своё старое вино во имя своей будущей спокойной жизни. Сломал машину Накахары? Да катись этот Дазай к чертям. Туда ему и дорога. Туда... Сделав очередной глоток, Чуя провёл пальцами по губам, вспоминая тот их последний день. Взгляд синей ряби поник на несколько мгновений, по коже пробежались тревожные мурашки, а сам он вздрогнул то ли от холода осеннего ветра, то ли... "Місяць впав - темно в кімнаті" Дазай, стараясь как можно тише подобрать свои вещи с пола, украдкой поглядывал на спящего, как он думал, Чую. Взгляд того ещё никогда не был так сильно наполнен тоской и болью, как тогда. Он жалкий человек, что не живёт, а существует, выживает, стоя над пропастью, в которую он давным давно упал, но мягкие поцелуи Чуи каждый четверг заставили не обратить внимания на удар. Но кости всё же сломались, а болевой шок прошел. Небрежно скрутив свои бинты, он в последний раз взглянул на Накахару. В глазах просиял тот самый девственный огонёк, что, казалось бы, молодой Дазай уже давным давно потерял, а то и не имел вовсе. Аккуратно, миная скребящую бляху от ремня, Осаму медленно приблизился к лицу Чуи, и... Поцеловал его... в лоб? Чуя неистово удивился, но, шустро прикрыв очи, решил сохранять партизанскую стойкость и спокойствие. Выдержав на себе ещё один протяжный и тяжёлый взгляд, проводил Дазая взглядом вдаль. "Як добре, що ти навчилась мовчати". Ничего не стоило Накахаре укутаться в лёгкое одеяло и наблюдать за уходящем куда-то в ночную пустоту Осаму. Тот ещё несколько раз оборачивался, словно навсегда прощаясь с этим местом. Фигура Дазая медлеено растворялась в свете фонарей, а звук бьющихся промокших ботинок после дождя об асфальт всё затухал и затухал. И даже когда Осаму и след простыл - Чуя не сводил взгляда с направления, куда ушел Дазай. Он словно был прикован к тому хладному подоконнику, будто и сам примёрз от холода как осени, так и... Осаму. И ведь действительно. В ту тёмную, дождливую ночь Дазай просто исчез. Словно его никогда и не существовало. Погода сегодня такая же. Ничего не изменилось за это время... Лишь длинна волос Чуи, в которые Дазай так любил зарываться, изменилась - то немногое, что всё же оставил после себя Осаму. "Туда ему и дорога" - думал Чуя раз за разом, но также раз за разом укутывался в то самое одеяло, в котором он прощался с Дазаем. "Туда ему и дорога" - думал Чуя, но уже давным давно возненавидел апельсины. "Туда ему и дорога"... Но Накахара уже давно смирился, что теперь они на разных сторонах фронта. Кому-то все равно пришлось бы уйти. Кому-то все равно пришлось бы остаться.