баночка с окурками

— Зачем все это? — жалобно спрашивал Леша. — А я че, знаю что ли? — огрызался Кирилл. Подобные диалоги разворачивались между ними каждый вечер. Бесконечные упреки и взаимные оскорбления, разговоры, не приводящие к разрешению проблемы, а только ухудшающие ситуацию, — все это впиталось в кухонные обои, оторванные в некоторых местах, покрывшиеся плесенью в уголках и над плинтусом, в старый деревянный стол, в обветшалые стулья на шатающихся ножках, в покрытый пылью подоконник и в потемневшую от времени оконную раму с потрескавшейся краской. Все это въелось в кожу и волосы, словно едкий сигаретный дым, застряло под ногтями, между зубами, попало в слезящиеся глаза, как попадают песчинки и крупицы пыли в ветреный день. Это стало чем-то вроде вечернего ритуала, как принятие горького лекарства, которое врач прописал пожизненно. С каждым новым днем организм перестает обращать внимание на таблетку, принимая горечь как данность, привыкая к ней и даже чувствуя некий дискомфорт, когда лекарства не оказывается на языке в положенный час. Так и Кирилл с Лешей привыкли ко всему этому, ссорились, уже не обращая внимания на причины разлада, и мирились с четким осознанием того, что завтра поссорятся снова. Когда Леша уходил, когда дверь захлопывалась за ним и с потолка в узком коридоре осыпалась краска, Кирилл зажимал голову руками, сдавливая виски, иногда кричал, иногда даже плакал. Ему было некомфортно, было больно, тошнило. Недосказанные слова и отчаяние сковывали горло, царапали его, словно кто-то обмотал колючим зимним шарфом шею изнутри, а потом падали с грохотом куда-то в сердце, разбиваясь на тысячи осколков, каждый из которых норовил вонзиться в тонкое покрывало души, распоров его на лоскутки, оставив после себя лишь кровавые зияющие дыры. Но на следующий день Леша приходил снова. И Кирилл его очень ждал.

***

Когда они впервые встретились, внутри Кирилла сразу закралось множество сомнений. Сидя на кухне в небольшой коммунальной квартире, пытаясь растолковать младшей сестре Леши очередное уравнение из школьной программы по алгебре, он чувствовал на себе его взгляд. Леша оставался на кухне все занятие, смотря бесстыдно и не отрываясь в одну точку, куда-то между подбородком и ключицей Кирилла, видимо, не отдавая себе в этом отчета. В ту секунду, когда Кирилл поднял глаза и взгляды их пересеклись, он почувствовал изнутри, что им нельзя и в то же время так необходимо быть вместе, он словно предсказал, что каждый шаг к их сближению окажется шагом к краю шаткого моста, прежде чем они оба, взявшись за руки, не пойдут ко дну. И с каждой новой встречей их тянуло друг к другу и отталкивало, хотелось быть вместе и хотелось никогда больше не видеться. Ни один из них долгое время не осознавал своих чувств, не хотел признаваться даже самому себе, не хотел копаться в голове и задаваться вопросами по поводу ориентации. Казалось, что это слишком трудно (так оно и было) и что это совсем не обязательно, даже не приветствуется (и так на самом деле не было). Намного проще было затолкать эти чувства вглубь чемодана с кодовым замком, наглухо закрыть и забросить под кровать, забыв о них, однако, лишь до того мгновения, пока щеки не покроются густой краской от случайного прикосновения рукавами. А таких прикосновений было много. Сначала они вызывали лишь недоумение в глазах обоих, затем это чувство переросло в смущение, волнение, стыд. Затем их вовсе стало не хватать — и тогда началась самая настоящая игра. Все случайное стало намеренным, повторялось украдкой изо дня в день, нетерпеливо ожидалось с обеих сторон с замиранием сердца. Однажды Кирилл, выходя в подъезд, схватился за ручку двери в тот самый момент, когда ее коснулся Леша. Оба вспыхнули, но рук не отняли. Не смотря друг другу в глаза, не говоря ни слова, прожигали взглядом свои руки до тех пор, пока не переплели дрожащие пальцы, но лишь на секунду — появление в коридоре отца Леши заставило одного выпрыгнуть из квартиры, а второго — захлопнуть дверь, повернув ключ в замке несколько раз. Все чаще Леше хотелось касаться мизинцем руки Кирилла, наливая ему чай в чашку со отколотой ручкой. Кириллу хотелось схватить эту руку, сжать запястье, потянуть на себя, прильнуть губами к выступающим синим венам, но он лишь краснел, бормотал неразборчивое «спасибо» и утыкался носом в тетрадь школьницы, чувствуя себя ненамного старше.

***

Как-то раз в коридоре Леша подавал осеннюю куртку Кириллу. Тот принял ее неспешно, ему не хотелось уходить и в то же время, что было странно и пугало его, ему хотелось бежать, не оглядываясь. Впервые он задержался взглядом на лице Леши больше трех секунд и выпалил: «Может, выйдем, покурим?» Щелчок закрывшейся двери послужил сигналом к действию. Леша даже не успел достать пачку сигарет из кармана, как Кирилл толкнул его к стене, вглядываясь в лицо сверху вниз, почти касаясь чужого носа, передавая раздражение и злость воздушно-капельным путем, наполняя ненавистью и без этого угнетающее пространство темного подъезда. — Че происходит-то, а? Объяснишь, может, мне? — пытаясь скрыть за наездами неистовое желание поцеловать, пытаясь побороть внутри себя дисбаланс, порождающий вихрь мыслей, Кирилл продолжал нависать над взволнованным Лешей, внутри которого (и это можно было сказать по его бегающим глазам) тоже разыгралась буря. Кирилл не дал ему ответить, продолжая гневную тираду. — То ты меня трогаешь везде и смотришь, не отрываясь, то ты возвращаешься со своей подружкой и вы сосетесь прямо у меня под окнами. Че происходит-то, блять? — Если б я знал, если б, — проговорил тихо Леша, но голос подвел его. В горле образовался ком, хотелось ругаться, кричать, выплюнуть ядовитые слова себе под ноги, размазав подошвой по бетону. Однако весь яд впитали за долю секунды губы Кирилла, который коснулся ими потрескавшихся от холода губ Леши и тут же дернулся назад. Леша притянул его к себе, жадно цепляясь руками за куртку, настойчиво просовывая язык между верхними и нижними зубами Кирилла, заставляя открыть рот шире. Сначала Кирилл позволял себя целовать, а затем, перехватив инициативу, стал чуть ли не вгрызаться, целуя уже не только в губы, а куда придется, в скулы и подбородок, спускался вниз по шее, оставляя багрово-фиолетовые следы, и возвращался снова ко рту, который тянулся, просил еще, умолял о большем. Прикосновения на том и прекратились.

***

Выйдя покурить в очередной раз, боясь не то что заговорить, а даже подумать о произошедшем на этом же самом месте поцелуе, они стояли друг напротив друга, скидывая пепел в уже и так переполненную баночку с окурками. Кирилл, потушив сигарету, пристально смотрел в лицо Леши, рассматривая каждую деталь, каждую черточку. В какой-то момент, неожиданно для самого себя, не отдавая себе отчета в своих действиях, он подошел ближе. Тогда Леша сам притянул его к себе, впиваясь в уже знакомые губы так, как жаждущий припадает к бутылке воды после многолетнего скитания по пустыне. Дальше все происходило как в тумане, отрывочно, быстро, нечетко, почти запечатленное на смазанной фотографии. Кирилл терялся в глазах Леши, терялся в движениях рук по его телу, ширинка не поддавалась его настойчивым пальцам. Они торопились, словно понимали, чувствовали подсознательно, что их отношения обречены на провал. Леша жадно ловил приоткрытым ртом горячие и влажные поцелуи Кирилла, позволял себя трогать и трогал сам, путаясь в его одежде, блуждая руками по спине и плечам, запуская пальцы в светлые волосы на затылке, притягивая ближе, прося большего. В подъезде вдруг стало слишком мало кислорода — короткие вдохи и протяжные громкие выдохи чередовались, перерастая в какую-то печальную мелодию. Поцелуи перекрывали доступ воздуха, закупоривали все дыхательные пути. Когда ширинка сдалась, когда руки коснулись напряженного тела, когда они властно сжали твердую плоть, Леша содрогнулся, выгибаясь в спине, откидывая голову назад — звук удара затылком о стену слился с приглушенным стоном. Кирилл целовал открытую шею, дотрагиваясь языком до самых чувствительных мест и продолжая хаотичные движения рукой. В тот момент Леша, подстраиваясь под ритм, отзываясь на прикосновения всем телом, отдавался Кириллу полностью, прогибаясь в пояснице еще больше, почти до хруста костей. Он бы дал еще больше, если б мог, он бы отдал всего себя, с душой и сердцем, он был готов раствориться в этом человеке. Ноги дрожали, будто от холода, подкашивались в коленках, а ватные руки, которые, казалось, уже не подчинялись мозгу, а существовали сами по себе, — эти руки и тонкие пальцы медленно и сбивчиво перемещались по одежде вниз, сминая ее, все ниже и ниже, пока не коснулись ремня, а затем раскаленной кожи. Он почувствовал, как рука Кирилла замерла в один миг, почувствовал на своей шее опаляющее дыхание, порожденное сдавленным стоном. Сколько они простояли на лестничной клетке, вплотную прижавшись друг к другу, — ни один не смог бы сказать. Но выйдя из подъезда, не сказав напоследок ни слова, выбежав с испугом и оставив Лешу так и стоять с расстегнутыми джинсами, Кирилл очутился в ночном дворе, где холод ощущался так резко на контрасте с его горячим телом, которое еще слишком хорошо помнило прикосновения чужих рук. Прийти на следующий день заниматься математикой с Лизой оказалось самой настоящей пыткой. Кирилл никак не мог сосредоточиться на теме, словно ему самому нужен был репетитор, путался в словах, перебирал руками какую-то бумажку, разорвав ее под конец занятия на маленькие кусочки, теребил рукава своего свитера и смотрел в упор на столешницу, изучив каждую царапинку вдоль и поперек. Леша вообще не появился на кухне в тот вечер.

***

Спустя неделю Леша вдруг вызвался провожать Кирилла до дома после занятия. Оба прекрасно понимали, зачем они идут вдвоем по темному пустынному двору, куда именно они направляются, — они это поняли, признали, приняли. Но обсудить, не прячась под одеялом бесконечных разговоров ни о чем, проанализировать — этого они не сделали, не захотели, побоялись. И именно недосказанность погубила их отношения, втоптала в землю, не дав корням даже выйти наружу. Сидели в квартире долго, сначала молчали, потом ругались. Оттягивали желанный момент, словно наказывая самих себя за сложившуюся ситуацию. Долго не могли понять, чего хочется больше — разойтись или друг друга. В какой-то момент послали все к черту, отдаваясь целиком и полностью этому несчастному чудовищу — страсти. Говорят, что глаза часто закрывают от удовольствия. Кирилл никак не мог закрыть глаза. Он смотрел внимательно, вглядываясь в каждый сантиметр лежащего под ним тела, изучая каждую линию, словно изгибы ткани-драпировки в художественной композиции, рассматривая каждую веснушку, исследуя каждое движение. Смотрел пристально, до слез и зуда в уголках глаз, не понимая, не получает ли он удовольствия или получает его слишком большое количество, настолько большое, что просто не может не смотреть. Наклонившись еще ниже, входя еще глубже, ускоряя темп, он просунул руки за спину, трогая, обжигая там, где талия выгибалась навстречу ему. Глаза Леши были закрыты. Скорее, плотно сомкнуты, так сильно, что лицо покрылось тонкой паутиной морщинок, так, что кончик носа дрожал, так, что с губ срывались тихие стоны, так, что руки его беспорядочно царапали спину Кирилла, надавливая на лопатки, прижимая ближе к себе.

***

Встречи становились более частыми, а тон нескончаемых пререканий поднимался все выше. С каждой минутой, проведенной вместе, им казалось, что они совершили ужасную ошибку еще где-то в самом начале и теперь уже ничего нельзя исправить, точно так же, как нельзя исправить уравнение, которое долгое время пытались решить одним способом и в итоге пришли к неверному ответу. Надо стирать с доски и начинать все заново. И вот они сидели на кухне, и даже если молчали, то воздух уже был настолько пропитан негативом, нездоровыми отношениями, что они принимали это в себя, глотали, как самый плохой и дешевый алкоголь, наслаждаясь, упиваясь этим тленом, этим отчаянием. Лишь находясь под тяжестью чужого тела, лишь ощущая Кирилла внутри себя, Леша вспоминал о том, что он влюблен, о том, что он любит, быть может, впервые в жизни, так сильно, с такой самоотдачей. Кирилл думал о том же, но он хотел большего, он просил большего — отношений, настоящих, не украдкой, словно они последние воры, отбирающие хлеб у простых прохожих, а «как должно быть». Но как должно быть? Как отличить слепую страсть от настоящей любви? Оба не знали и даже не хотели узнавать.

***

Спустя пару месяцев они сидели во дворе, и на подкорке где-то маячило чувство, что это «в последний раз». Ветер был ледяным, пробирающим до костей, выпал первый ноябрьский снег, и голые невзрачные деревья покрылись инеем. Их ветки в ночной темноте пугали, казались зловещими руками дьявола, вырвавшегося на свободу из ада, но замерзшего, превратившегося в неподвижную статую и оставшегося на земле навсегда. Тени от этих деревьев блуждали по снегу в поисках чего-то важного, но натыкались лишь на две одинокие фигуры, сидящие на детских качелях. Каждое движение сопровождалось скрипом, громкость которого увеличивалась за счет пустоты двора. Вокруг стояли одни пятиэтажки, в окнах горел свет, и Леша пытался разглядеть, чем же занимаются люди на третьем этаже второго подъезда. Кирилл в этот момент смотрел на него. Хотелось подойти и нежно поцеловать, потрепать за уши и поругать за то, что не надел шапку, попытаться слепить снежки и громко смеяться, хотелось тепла и уюта, но получаем мы всегда не то, что ожидаем. Он не мог дать этого, он не мог получить этого. Они были заперты в ловушке, катились по порочному кругу, словно по колесу обозрения, смотря на свою жизнь со стороны и не решаясь заглянуть внутрь. Они стали врагами другу другу и сами себе. — Значит, это все? — произнес тихо Леша, уведя взгляд себе под ноги. — Я не знаю, — ответил Кирилл по привычке. Он сжимал замерзшими пальцами сигарету, которая, медленно тлея, обжигала ему кожу.