Ангел Смерти

Возводя лицо свое к темному небу, Прикрывая глаза погодя, Слышал он странные, дальние песни, Будто бы не из мира сего исходя…

Ханма путался в днях, терялся в ночах. Боялся, просыпаться, но с тем же не хотел вновь засыпать. Его не спасали таблетки, не помогали более нечеловеческие нагрузки, что приводили тело к полному изнеможению. Под веками не разливалась блаженная тьма, а слух не ласкала тишина. Стоило хоть на мог остановиться, задумать даже и опустить руки, выходя из уверенной стойки перед боксерской грушей, как его настигало все. И сейчас, стоя под ледяными струями воды, он не слышал тихого плескания. Не ощущал он боли от прокушенной, практически насквозь, губы. Кровь мирно смешивалась со струями, пробегая вдоль подтянутого, бледного тела, и стекала в водосток еле розовой водицей.

Слышал он зов, Приторный глас из далеких глубин. Будто бы давнего горя знакомый мотив Доносился к нему из далеких долин…

Ханма забыл, что такое покой, еще двенадцать лет назад. Не знавший его мальчишка, не мог ни с чем сравнить это странное чувство. Когда-то в беспокойной душе утихали все тревоги лишь при виде одной маленькой фигурки. А стоило не по-детски серьезному тону заласкать слух, так вообще мир будто бы наполнялся яркими красками. Шуджи не может сказать, чувствовал ли он тогда покой, но… В те моменты ему точно не хотелось судорожно оглядываться, дабы найти что-то. Кого-то… Антисептик жжется. Попадая в рот — шипит. Ханма отплевывается от блевотной пены и пытается прополоскать рот холодной водой из-под крана. Но мало помогает. Омерзительный спиртовой привкус остается на языке, и, кажется, что расползается по его глотке, доставая до изможденного голодом желудка. Бледное тело имело практически мертвецкий оттенок. Шуджи редко обращал на него хоть какое-то внимание. Пока может стоять ровно, пока может держать удар, все нормально. Это его хлеб, его оружие, его гордость и боль… Это тело могло все. Пока что еще могло… Мужчина закрывал широкой ладонью изможденное бессонницей и обезвоживанием лицо. Кашлял. Кашлял долго, до хрипа, до приступов, обманчиво близких позывов к рвоте. У всей этой каторги была одна единственная цель: в итоге упасть и заснуть. Заснуть, дабы не видеть. Дабы не слышать и оказаться в блаженной тишине и во мраке.

И сердце его в грудине болит, И горе сознание всю жизнь тяготит, И крови размытые капли стекут, Но не вернут они чужой души стук…

Ханма отказывался принимать, но понимал все. Он сходил с ума. Безвозвратно, конкретно, блаженно… Мужчина возвращался домой каждый день, и уже не вздрагивал при виде тихой фигурки, которая сидела в старом кресле. Он по привычке уже заваривал две чашки кофе, в одну добавляя две ложки сахара и молоко, а вторую оставляя полной самого крепкого и горького напитка. Шуджи взбивал подушку, закрывал глаза. Открывал, а вот уже рядышком, спиной к нему, лежит маленький мальчик в темной, растянутой от постоянной носки, футболке. Он касался губами тонкой, слегка смуглой шеи, не понимая, что там зиял лишь пустотой своей воздух. Ханма видел ЕГО, но ни разу не пытался заговорить. Мужчине казалось, что как только он это сделает, то всему настанет конец. Ведь игнорировать свое безумие проще, нежели принимать. Ханма ставил две тарелки, в ванной лежало две зубные щетки, висело два полотенца… Он изо всех сил старался себя остановить, но при виде ЕГО, не мог…

Разум же знал — его не вернуть, Душою молили его: «Ты забудь». Но тяжкие мысли крутили время его опять вспять, Заставляя в погибшей любви утопать.

Ханма игнорировал, насколько Кисаки «осязаем». Он ощущал холод, протягивая ладони. Никогда не мог отвести взгляда от этих уверенных, по-прежнему живых и прекрасных глаз, в которых застыла вся боль, обречённого на погибель, дитя. Мужчина боялся засыпать, опасаясь, что поутру в его постели уже никого не будет. Но с тем же, он боялся просыпаться, тепля надежду и содрогаясь от мысли, что все ЭТО — бесконечный сон. Кисаки погиб практически на его руках. Этот маленький мальчик, который дарил покой, смотрел на него… Весь такой… Переломанный… Изувеченный… Бледный… Его мальчик так порывался что-то ему сказать тогда, на крыше. Смотрел вдаль так задумчиво-упрямо, а потом просто хмыкнул, приказывая выдвигаться. А потом он уже лежал на промерзшей земле, в непонимании глядя на серое-серое небо… Ханма даже улыбался, иронично, горько шутя, что тот не понял, что умер… Просто закрыв ладонью эти бледные-бледные глазки, он держал своего мальчика… Шуджи тонул в своем тихом безумии, даже не пытаясь ухватиться за последние крупицы реальности. Он давно потерял ту тонкую грань, дабы понять, когда стоило сделать шаг назад, а не навстречу. Трудно было осознавать, что все неправда, когда Кисаки сидел в его кресле, читая книгу. Невозможно переубедить себя, когда он оказывался под боком, пока мужчина переодевался. Невыносимо отвернуться, когда эти любимые голубые глазища будто бы смотрели в саму душу. Кисаки всегда молчал, как и Ханма. Мужчина не видел его за пределами своей квартиры. Только в этих четырех стенах… Только когда за ним запиралась дверь…

Тишина была Раем потерянных душ, Шансом урвать свой утерянный куш. Тишина была Адом живых подаяний, И с тем же являлась та брешью людских всех желаний.

Страшная мысль родилась из старой шутки. Кисаки до сих пор не понимал, что мертв. И это Ханма начинал понимать постепенно, замечая, как образ старается стать к нему ближе. Кисаки чаще поднимал голову, чаще тянул свою по-детски маленькую ладонь и недовольно прищуривал глаза. Будто бы чего-то хотел. Будто бы чего-то ждал. А Ханма все бледнел и бледнел, теряя живой блеск и силы. Но, возвращаясь домой, он падал на кровать, закрывая глаза и ощущая, якобы рядышком с ним вновь прогибается старый матрас. На его теле появлялись синяки, странные отпечатки маленьких ладоней. И, смотря в зеркало, Шуджи узнавал очертания пальцев Тетты. Мальчишка часто в гневе бил его раскрытой ладонью везде, где доставал: по лицу, по бедрам, по нижней части спины… И Ханма никогда не злился. Он весело разглядывал их, иногда даже обводя маркером алеющие отпечатки. А потом светил ими перед Кисаки, умиляясь, как чужое смуглое личико заливалось краской. В квартире Ханмы было холодно. Пришедший разок навестить того Казутора, окоченел за час сидения на кухне. Они не были самыми близкими друзьями, но что-то заставляло их цепляться друг за друга. Все они изменились за эти двенадцать лет, пережив свои тяжкие и судьбоносные моменты. А еще гостю казалось, что все его пребывание здесь, кто-то незримо находился рядом и буравил презрительным, уставший, недовольным взглядом затылок. Но, даже оглядываясь, он никого не мог заметить. Лишь Ханма странно улыбался, смотря будто бы сквозь него. Это было по-настоящему жутко. Наконец-то, взглянув на это со стороны, можно было сказать, что Ханма… Менялся. Его мертвецки бледная кожа казалась такой… естественной. А потухший давным-давно взгляд мерцал былой хитринкой и загадочностью. Тусклое золото глаз не налилось цветом, но приобрело пугающую глубину. Стоило двери закрыться, как Казутора побежал, сам не зная почему. Он игнорировал лифт, боясь оказаться вновь в замкнутом пространстве с чем-то и ощутить тот холодный, уставший от всего взгляд в затылок. И лишь выскочив на улицу, мужчина сел на байк, тут же срываясь с места и давя на газ. Ханма же, подтянув к себе телефон, бросил улыбающийся взгляд на Кисаки, который тихонько сидел на стуле, напротив него, крутя в руках чужую пустую чашку. Теперь они засыпали в обнимку. Кисаки встречал мужчину у дверей, стоя все тем же молчаливым образом напротив. В этих холодных глазах плескался холод, но и всеобъятное спокойствие, будто бы собранное из всех Вселенных разом. Тетта был ледяным, не согревался даже под пуховым одеялом, но Ханма наваливался на него со спины, понимая, что под его ладонями скользит не воздух… Он все еще был бледнее смерти, а по коже расползались странные синяки от маленьких, таких нежных и тонких, ладошек… Ханма все еще обводил их маркером, задирая худи на истощенном теле до самого подбородка и удерживая край зубами. Все было так, как и должно было быть. Ханма давно потерял грань, где его явь переплеталась со сном… Но, открыв ночью глаза, он обнаружил нависающего над собой маленького Тетту. Бесконечно холодного, но столь греховно близкого. И когда его губы застыли под чужими устами, Шуджи слабо усмехнулся, ероша светлые короткие пряди. — Ангел… — выдохнул мужчина, опуская руки и отступая. Это было первое слово, которое он произнес, что тогда, выдыхая его при первой встрече, что сейчас, во время последней. — Смерти… — в звуках чужого голоса слышался холод самой преисподней. Как иронично. В свою первую встречу они тоже обменялись именно этими фразами… И Ханма ощутил лишь, как его веки смыкаются. Губ коснулся леденящий душу холод, когда Кисаки склонился ниже. Потухшие золотые глаза до последнего смотрели в любимые голубые омуты, а руки прижимали к себе это навсегда детское тело… Их первый и последний поцелуй был по-особенному сладок и горек, но с тем же ощущался морозным инеем на губах.

И в миг тишины весь этот мир замирал, Последний души он порыв забирал. И с тем, как стихают далекие, странные песни, Ощущал тот себя на законном, родимом он месте…