С самого начала

27 июня 1992 года. Золотое трио распрощались на вокзале Кингс-Кросс. Гермиону прямо у выхода из волшебной платформы встретил её отец и подхватил на руки: — Волшебница наша! — воскликнул он, обнимая дочь. Грейнджер даже не успела опомниться от друзей. Объятия папы — это то самое, что было горячим кофе с молоком и пенкой после долгой прогулки зимой. Она расхохоталась, и, наконец, позволила себе стать снова Гермионой. Не «мисс Грейнджер», не «Выдающаяся студентка последних лет», не «безумная, проникнувшая с Поттером на третий этаж». А просто — Гермиона. Дочь Макса и Джин Грейнджеров. — Где мама? — огляделась она, спускаясь с рук отца. Макс огляделся вместе с дочерью и ответил: — Она сейчас подойдет. Очень странно, она немного задерживается. — Она еще не приехала? — удивилась Гермиона, не рассчитывая на такой поворот. — Мы приехали вместе, и… а, вот и она, смотри! — кивнул мужчина в сторону входа в вокзал. Сквозь толпу людей и стены платформ Гермиона не сразу увидела, как к ним на всех порах бежала стройная женщина с кудрявыми каштановыми волосами, стараясь не «запутаться» в ногах с большим плюшевым медведем. В другой ее руке была дамская сумка и «облако» из красно-золотых шаров. Гермиона бросила вещи рядом с отцом и побежала навстречу матери. Женщина на радостях чуть не выпустила все шары и не уронила медведя. — Мам! Я вернулась! — обняла Гермиона маму за талию. — Моя дорогая, — приобняла ее Джин, как могла. Медведь уже соскальзывал из рук, но его вовремя перехватила Гермиона. Выглядело это очень забавно, учитывая, что игрушка была чуть больше самой Герм. К ним уже подошел Макс, что вёз огромный чемодан-сундук. Кратко посвятив Гермиону в их «вечернюю программу» по поводу её возвращения, мужчина поторопил их к машине. — Я так хотела в это кафе. Вы не представляете, какая проблема в Хогвартсе с шоколадными чизкейками! — как ей хотелось скорее попасть в их семейное кафе, посидеть с кружкой вкусного какао у окна и доедать папин пирог, который для него всегда после третьей ложки был «ну, очень сладким». Рона, близнецов и Перси встретили Молли и Билл Уизли, издалека Гермиона увидела семью Дурслей, что грубо затаскивали чемоданы Гарри в багажник и совсем не разговаривали. Этим же вечером она напишет им письма.

***

Рон скинул куртку на обветшалый стул и закрыл ногой дверь. Мальчик плюхнулся на кровать и осмотрел свою комнату. Завершение года стало для него большим праздником. И дело не только в том, что он чудом сдал все экзамены. Только сейчас до рыжего дошла страшная мысль — он провел весь год под одной крышей с Сами-знаете-кем. Ну, тот, конечно был не в самой лучшей «форме». И всё же. Уизли поджал губы. Ленно раскачавшись, мальчик поднялся с кровати, заставляя себя написать письма. А на втором этаже что-то звонко хлопнуло и послышались быстрые перебирания ног по лестнице. В комнате Рона с потолка посыпалась пыль, и его постиг старый добрый страх, что когда-нибудь этот дом упадёт, как карточный домик после очередной выходки его братьев. Он даже соскучился по этому ощущению. — ФРЕД, ЧЁРТ ТЕБЯ ДЕРИ! — раздалось бранное от Билла. Тем же басом он активно заорал угрозы, но плотные деревянные стены размыли все его слова в кашу. Но, кажется, даже боггарт на чердаке вздрогнул, когда раздался вскрик Молли. Судя по всему, внизу достанется всем, даже непричастным в проделке. Рон уныло промычал, понимая, что на кухню не стоит спускаться еще полчаса и решил убить время написанием писем для ребят. Пододвигая чернила и бумажку по удобству, мальчик небрежно стряхнул чернила и попал на угол каплей. Это письмо будет Гермионе. Он подрисовал каплю, сделав ту более круглой, добавил ушки, хвост и подписал каплю: «Макгонагалл следит за тобой, Гермиона». От такого начала Рон усмехнулся, но письмо для Гермионы всё равно не шло. Он дважды зачеркнул первые предложения на листе, и в последствии вовсе из него сделал черновик, горько пожалев, что Гермиона не увидет его шутку про Макги. Увы, но письмо девочке он так и не собрался написать. Не задалось. Зато интерес подгорел, когда он приступил писать Гарри. Слова стали по-волшебству (ха-ха) собираться в связную мысль. «Привет, Гарри! Надеюсь, у тебя всё хорошо. Я видел твоих предков. Они у тебя странные, особенно тот полный парень с косоглазием. Дадли, да? В общем, главное, чтобы они не обижали тебя. Если что-то не так, пиши мне, хорошо? У меня всё здорово! Приехали Чарли и Билл, оба знают про историю с драконом и всё хотят растолкать меня на подробности, надоели уже. Мама передавала тебе большой «привет» и даже предложила тебя позвать к нам в конце лета! На неделе папа обещал взять меня в аврорат, на открытое собрание для добровольцев. Хочу увидеть Грозного Глаза! Это начальник папы — очень жуткий парень, но по его историям можно книги писать. Такие бы Гермиона даже не читала…», — Рон поставил кривой смайлик, — «… Кстати, ты уже писал ей? Не знаю, что и написать для неё, боюсь, что вместо ответа на её письмо получу свое с исправленными ошибками и «троллем». Не скучай, Гарри! Напишу письмо на неделе, если наш Эрл опять не наглотается слизней. Твой друг, Рон.» Рон не очень аккуратно сложил письмо в конверт и отложил на тонкий деревянный подоконник.

***

Темная ночь на Тисовой улице озарялась растущей луной и яркими звёздами. Сверчки стрекотали вдоль неширокой проезжей части, дополняя этот сонно-умиротворительный пейзаж. Ни в одном доме не горели лампы гостиных, лишь в редких случаях можно было увидеть свет теплых ночников со второго этажа. Наверно, из детских спален. Гарри отошел от окна, аккуратно, не задевая раскрытый чемодан, подошел к своему новому рабочему столу, где стояла послерождественская колдография с Роном и Гермионой в маленькой рамке, и в рамке побольше — колдо старой плёнки, что грело сердце и заставляло переставать дышать. Опьяненные влюбленным взглядом Лили и Джеймс вальсировали на фонтанной площади, заставляя опавшие листья вокруг взлетать и кружиться с ними. Гарри улыбнулся и бесшумно выдохнул. Он нехотя отвел взгляд в сторону шкафа, преодолевая желание скорее разобрать все оставшиеся вещи, чтобы те не валялись на полу. Но, вероятно, острый слух дяди Вернона не допустит ни одного скрипа и разорвет его голову на части. Если Вернон, конечно, прежде не разорвет самого Поттера душераздирающим присвистывающим криком. Гарри присел на пол и поднял шарф с мантией, который Дадли едва не украл для того, чтобы растопить ими камин. Поджав губы, черноволосый парень положил их на подоконник, а сам медленно сел на кровать, оценивая, насколько она скрипучая. Спасибо толстой заднице Дадли Дурсля, ведь кровать продавилась и кряхтела именно на месте той самой задницы. Поттер приподнялся, создавая очередной ненужный шум, как вдруг по крыше раздался стук, будто о черепицу ударилась птица размером в три-четыре фута. Мальчик застыл в легком приседе и посмотрел наверх, а затем в сторону двери. Шорканье тапок по ковру и охаркивающий кашель издалека выдал проснувшегося Дурсля-старшего, и у Гарри, по его расчетам, было меньше 10 секунд, чтобы влететь на кровать и притвориться спящим, что он и сделал. Когда дверь отперлась и в комнату проник свет из коридора, Дурсль увидел спящего крепким сном Гарри, слюнявившего подушку. Смерив того пренебрежительным взглядом, мужчина, захлопнул дверь и медвежьим шагом пошел вниз, чтобы взглянуть на крышу со двора. Вот только он никого не увидит, кроме совы, далеко взмывшей в сторону севера и двух воробьев, выбившихся из ровно срезанного куста. Никого, в том числе, сморщенного нелепого существа, скрывавшегося за печной трубой, крепко сжимающего два бежевых конверта.