Нисхождение

Люцифер приходит в себя в лаве вечно горящего озера от невозможной, безумной боли. Прямо над ним на воздухе стоит Аменадиил — власть, сила, сияние крыл. — За что?! Люцифер рвется из огня, но пламя тянет его вниз, как цепи. Не так больно от горящей плоти — как от того, что брат предал его. — Ты хотел показать смертной свою суть. Я должен был тебе помешать. — Ты обещал!.. — Ты нарушил правила, Люци, я в своем праве. — Мэйз… убьет тебя. Аменадиил усмехается. Люцифер кричит — не от огня, от той боли, что убивает душу. И выдирает себя из озера — он здесь власть, оно покорно его воле, все здесь покорно его воле, подчинись! — хватает ангела выгоревшей до скелета рукой за ногу — тот от неожиданности не успевает подняться выше, не успевает ударить, а потом уже поздно и они идут ко дну вдвоем. Спустя вечность король Ада выбирается на землю из огня и, не оборачиваясь, идет прочь. Он уже совсем не похож на человека, скорее на полусгоревшее чудовище. Ему уже никогда не вернуться наверх. Наверное, и человеческий вид никогда уже не вернуть — не после того, как он утопил брата в озере огня. Брат уже в Серебряном городе, наверняка восстанавливает тело. Наверняка его наградили за подвиг. Впрочем — не имеет значения. Ничто уже не имеет значения.

***

Он — король Ада, и он же — первый из его заключенных. И у его власти есть предел. Он понял это, когда в первый раз пытался создать Лимб. Данте, гораздо позже, уловил идею почти правильно. Круг Ада, где души, попавшие Вниз по явной ошибке, могли бы просто существовать без боли. Пусть без подлинной радости, без настоящего света — но жить, а не крутиться в вечном бессмысленном пыточном колесе. … Он очнулся тогда в глубине огненного озера и когда выбрался, то увидел, что все сделанное — никогда не случалось. Его личную комнату пыток — целый Ад — откатили назад, никто и не помнил, что когда-то что-то было иначе. Но он попробовал еще раз. Он пробовал освобождать души — но им некуда было идти, он пробовал убедить их выйти из цикла пыток — но как только они пересекали порог, то попадали всего лишь в другую комнату, и все начиналось заново. Он пытался построить Лимб иначе… И еще раз. И еще. И еще — пока не осознал, что на следующий раз сойдет с ума. Тогда он попытался сбежать на Землю в первый раз. Но конечно же его вернули. Но он попытался еще. И еще… …Мэйз была единственной, кто помнил Лимб. Он так и не узнал почему. Потому ли, что он ее любил? Ее убило то, что он ее любил. Ее убили, потому что он ее любил. …Значит ли это, что когда-то он увидит Внизу всех, кого любил на Земле? Наверняка Наверху это сочтут прекрасным наказанием.

***

На этот раз он всего лишь пытается остановить пытки в комнатах и соединить их вместе, чтобы души могли хотя бы общаться, чтобы их мир стал хотя бы немного больше. Пока это работает, но он точно знает, что рано или поздно он очнется в глубине огненного озера — и, наверное, уже не станет выбираться наружу. Сколько можно биться в стену, которую никогда не сломать? … Он почти проходит мимо этой комнаты, пока не осознает ее полную невозможность: у нее нет двери. У всех комнат Ада есть двери, финальная пытка надеждой как для душ, так и для него самого. Но не у этой. И он понятия не имеет, кто именно заключен здесь — что невозможно. Он знает всегда, ему достаточно посмотреть на комнату, чтобы понять — но этой будто бы и не существует, хотя он видит ее перед собой. Он подходит к стене и приказывает открыться — и стена сопротивляется. Сопротивляется! Люцифер проламывает ее голой силой воли и, уже проходя насквозь, думает мельком: «А что если это ловушка?» Впрочем, если и ловушка — какая разница. Сойти с ума в плену будет, наверное, лучше, чем задыхаясь и горя заживо. Стена смыкается за его спиной, но это уже не важно. Того, что он видит, — не может быть.

***

Человек висит на кресте посреди комнаты. Человек умирает — и не может умереть. Стонет в голос, но не просит ни о чем. А вокруг него пляшут тени — слишком быстро для просто взгляда, но Люцифер знает, что они показывают: смерти, совершенные на Земле во имя умирающего. Он развеивает морок одним движением когтистой лапы. Это нужно немедленно прекратить. Это… Умирающий смотрит на него с креста. — Отойди от меня, дьявол, — шепчет одними губами. — Это пытка, — говорит Люцифер. — Если так нужно, чтобы искупить грехи, то так нужно… Его душа светла и невинна, сияет ослепительно — и держит ее в Аду только воля Всевышнего. Ревнивого и гневного. Проклявшего собственного пророка, собственное чудо, сына от смертной — за что? — Дьявол, — говорит распятый, — отпусти прощенные души из Ада. Нет больше твоей власти! Вот за что, думает Люцифер. И смеется в голос, упав на колени перед крестом.

***

— Нет ничего, чего бы я хотел больше, — говорит он. Кровь распятого капает на его склоненную голову, обжигая хуже пламени. — Возьми. Я отдаю ее тебе, всю мою власть отдаю тебе, возьми ее! Возьми… Этого недостаточно. Разумеется. Как же иначе. Он даже отказаться не может от навязанной короны, от собственной силы и власти — он не может отдать, а распятый не сможет взять, он же всего лишь человек. Но ведь… Люцифер поднимает взгляд и улыбается — наверное, безумно. Есть возможность. Самим Отцом предусмотренная, для себя любимого, вписанная в кости мира. Жертвы всегда угодны отцу, и он примет любую. Жертвы любому из его детей теоретически работают так же. Ну вот сейчас и попробуем. И будь что будет. — Тебе, — говорит он, смотря на распятого снизу вверх, стоя на коленях, — тебе отдаю все, что я есть. Возьми! И когтями разрывает себе горло.

***

Он — Свет мира. Он и сам об этом забыл.

***

А вот про то, что жертвоприношение Отцу находилось в процессе, в принципе не подумал. Слишком был уверен, что до Отца нельзя добраться никогда и никому, не без неприемлемых потерь. Но жертва — это открытая дверь, и раз уж с другой стороны ее не закрыли… То это проблема другой стороны.

***

На самом деле они не стоят в белой комнате и не смотрят на лежащего у их ног Отца, которому Люцифер — на самом деле — не прописал хуком справа прямо в челюсть. На самом деле они находятся вне времени и ребалансирование власти выглядит совсем иначе… но Люцифер предпочитает человеческую версию.

***

Низвержение Ада будет — есть, было — правдой. Нет больше бессмысленного Ада, с зацикленным навечно страданием. Есть Чистилище — для тех, кто пока не может — или никогда не сможет — поднять голову, увидеть Свет, позволить ему отмыть душу от дерьма и идти дальше. Не будет — уже нет, никогда не было — бессмысленного Рая, с навечно зацикленными лучшими мгновениями настоящего существования. Есть Город, где можно строить и жить. Воскрешение через три дня — есть, было — правдой. И Вознесение — тоже. И в целом неважно, сколько правды услышал какой пророк — не будь козлом и будет тебе милость. — Если Ад не существовал таким, как я его помню, то пусть и меня не было, — говорит Люцифер. — Парадокс, — отвечают ему. — И я против. — Тогда… я никогда не попал на Землю. Уриил будет жив! И Мэйз будет жива… Вот только… — Нельзя отменить результат свободной воли. Ты же видишь. Да, он видит. Свобода воли — созданный Отцом камень, который никто из них даже будучи всемогущим не может поднять. Краеугольный камень вселенной. Чтоб его. — Тебя любят и любили на Земле. Нельзя сделать эту любовь небывшей. Да кому эта любовь принесла хоть крупинку настоящей радости?.. — Но можно, — говорит он, — сделать так, чтобы у демонов всегда была душа. — Да, — отвечают ему. — Всегда была. Всегда пребудет. — Мэйз не понравится в Раю, — улыбается он и слышит смех в ответ. — И можно, — говорят ему, — сказать, что меч Смерти убил живых людей, не тронув их души, а Уриила убил как ангела. Люцифер сглатывает слезы. — Но где-то на Земле у несчастных родителей родился ребенок, которому предстоит много всего интересного? — Да. Да.

***

Он был — Свет мира, и это уже всегда будет не так. Он отдал все, чем был, и теперь его — всегда, навсегда — не будет вовсе. Зато все остальное наконец-то станет правильно. И это — хорошо. Лучше и быть не может. Аминь.

***

Тело Люцифера — с разорванным горлом, но совершенно без следов крови, уложенное, будто в гроб, на кровать его спальни в пентхаусе, — находит Хлоя Декер. К тому моменту со времени смерти прошли сутки. Это преступление навсегда останется нераскрытым.