На дне

      Все было хорошо, а если честно, то ничего хорошего не было совсем. Просыпаться каждое утро с осознанием того, что стоит во что-то поверить, что стоит чему-то только обрести шаткий баланс, то оно непременно рухнет, обрушится на голову со всей своей мощью, придавит бетонной плитой и не даст пошевелиться. Горе парализует, горе истощает, горе уничтожает медленно, изнутри, по ниточке будет выдергивать мышечные волокна сердца, заставляя его кровоточить, замирать от нескончаемой боли.       Больно было много. Сначала было больно от падения, потом от голода, следом от любви и все внезапно закончилось всеобщим крушением. Есенин писал, что земля корабль, но что есть страна? Потонувшая спасательная шлюпка? Разрушенный создаваемый годами мир и порядок? В такие моменты Александр был безмерно рад, что не был капитаном, иначе пришлось бы идти на дно вместе с судном. Мише наверняка было тяжелее. У него по городу танки ездят, в Москве ад, разруха и сотни митингующих. Столица горит не от огня, и это тоже – больно. Ему стоило бы поддержать Михаила, приехать, взять за руку и пообещать, что все будет хорошо, как он сам поступил когда-то для Романова. Саша хотел, да жалость к себе сжирала изнутри, душила, схватившись своими склизкими пальцами за горло. Тошно. От себя, от мира, от их абсолютно нездоровых отношений. Петербургу, теперь уже Петербургу, ведь тоже тяжело. У него на мемориальных кладбищах бездомные жгут костры, у него матери оплакивают похоронки из Афганистана, у него дети гибнут на улицах, ненужные, голодные, замерзшие.       У него своя война, которую он так фатально проигрывал.       Прекрасное далеко оказалось так жестоко, что хоть волком вой, да только поможет ли это. Внутри у Саши дикие звери грызут его органы и ему, как и полковнику, никто не пишет. Хотели ведь как лучше, а получилось – как всегда. Лучше и не скажешь.       Он сам не помнит, когда решился в первый раз. Романов бросил курить еще после шестидесятых, когда ракеты в космос полетели, а теперь вновь смолил по пачке в день, в надежде, что ядовитый дым покинет его легкие вместе со всем тем отчаянием, что копилось внутри. Никотин не помогал, сгущал краски, а во рту – будто лоток кошачий, смешанный со сладковатым привкусом слюны. Внутри – все также паршиво. Саше нравилось ассоциировать себя с Чацким, чувствовать его то самое пресловутое холодное, бессильное отчаяние, что не лечится под дулом пистолета. Откровения смешны, и он действительно не хотел ни с кем делиться. Не сейчас, когда каждый из них не знает, наступит ли завтра.       Ма*****на была приятней, чем табак. Нежнее, мягче на вкус. Пахла тоже лучше, и это – почти что выход. Безвредная травка, маленькая шалость, снимающая усталость и напряжение, расслабляющая и позволяющая засыпать по вечерам в своей холодной постели. Саше нравилось спать, хоть на секунду покидая этот мир, ставший внезапно таким тошнотворным. Знал ли Горький, когда писал свою пьесу, что весь мир превратится в его произведение? Романов даже перечитал на досуге, затягиваясь очередной порцией дурмана. Смеялся, как дурак, и плакал, как слабак. Легче не становилось.       Работы в лихие девяностые прибавилось. Страну надо было спасать, ежели от неё вообще еще что-то осталось. Органы правопорядка не справлялись, не хотели даже, поддаваясь общей атмосфере творящегося безумия. В родных колодцах смердело мочой и чьей-то рвотой, и это лучше, чем запах разлагающихся мертвых тел. Слабость и извечная сонливость стала весьма плохим попутчиком, но ведь мир веществ так разнообразен, на любой вкус, бери и делай. Саша долго сомневался, но иного выхода уже не видел, высыпая перед собой горстку белого порошка. Ам*****ины помогали улыбаться, и главное, лишь осторожнее дышать.       В первый раз он не спал почти трое суток, поражая правительство своей работоспособностью и бодростью. Усталость никуда не девалась, свинцовым одеялом лежащая на плечах северной столицы, но спать становилось невозможным, оттого приходилось усердно работать, дабы не давать скопищу ужасных мыслей разодрать истерзанное сознание, пока Романов абсолютно бесполезно лежал в темноте собственной спальни.       Он ведь и на Думскую тогда пришел случайно, по совету паренька-соседа, заботливо поставляющего для слишком правильного Александра дурь. Обещал, что там лучше, там нет ограничений и не встретишь осуждений, там его поймут и помогут, покажут дорогу в мир, где не так страшно, как за окном. Романов не поверил сперва, а после собрался и отправился в путь, прихватив на Удельной какую-то странную и чуть потрепанную куртку, позволяющую ему скрыть собственную личину. Желание слиться с толпой оказалось сильнее, чем чувство стиля и превосходства. Кто он вообще такой, чтобы носить накрахмаленные рубашки, когда полки магазинов пусты, набитые американской жвачкой и колой, за которую Миша когда-то продал его флот. Три месяца тогда не разговаривали, пока Саша все-таки не смягчился. Дурацкая была история. - Как это работает? – Романов смотрит, но не понимает. Здесь, в обшарпанной старой коммуналке, забитой разношерстным народом разной степени алкогольного и наркотического опьянения, находиться вовсе не хотелось. Папа бы им точно не гордился, но он мертв, а Саша все еще жив, пускай и условно, так что не ему судить о поступках отпрыска. - Брат, я те зуб даю, во! – паренек весьма асоциального вида показательно щелкает себя по выпирающим клыкам, протягивая в зажатой потной ладошке пакетик с чем-то грязным, отдаленно напоминающим белый цвет, - из Америки привезли, самый ходовой товар, от сердца отрываю последнее!       Саша лишь кивает, не глядя дает весьма крупную сумму и забирает предложенное, так и не получив ответа на свой вопрос. Бесполезно разговаривать с тем, кто и сам, кажется, отравлен собственным ядом. Торговец едва ли не раскланивается, лепечет что-то о том, что Романов теперь его самый любимый клиент и он всегда будет отдавать ему лишь самое лучшее. Петербург отмахивается, с легкой долей брезгливости разглядывая содержимое пакетика. Юноша кланяется еще раз, зарываясь пальцами в свои жидкие и сальные волосы, и, наконец-то, оставляет его одного. - Просто вдохни, если поделишься, то покажу как, - размалеванная девица в сетчатых колготках возникает будто из ниоткуда, томно смотрит из-под полуопущенных ресниц и совершенно не выглядит красивой или соблазнительной. Саше все равно, он лишь кивает, усаживаясь на пол рядом и протягивая пакетик, внимательно следя за происходящим. Выхватив с подоконника, покрытого трещинами вздувшейся белой краски, какой-то весьма броский журнал, девушка высыпает содержимое прямо на глянец, сворачивает трубочку из, кажется, доллара, и глубоко вдыхая одну из дорожек, любезно протягивая журнал Александру. Питер подарок принимает, следит искоса за улыбающимся человеком рядом с ним, а после повторяет её действия точь-в-точь до мелочей, сразу вдыхая две дорожки. В носу неприятно саднит и жжет, и Саша крепко сжимает нос пальцами, стараясь избавиться от неприятного ощущения. Девица рядом с ним заливисто смеется, радушно протягивает бутылку водки и кивает, предлагая. Романов не отказывается, пьет большими глотками, чуть морщась от резкого вкуса. Хотелось забыться уже сейчас, но ничего не происходило, кроме алкоголя, быстро ударившего в голову. - Ничего не чувствую, - жалуется Александр, возвращая бутылку. Стоило бы найти того паренька, продавшего подделку под видом алмаза, и Саша даже порывается встать, но новая знакомая удерживает за плечо, не давая этого сделать. - Ты подожди, оно ведь не сразу, - смеется, надувая большой пузырь из жвачки, - я Лола, кстати, а тебя как звать? - Саша, - чуть морщась, и всё пытается утереть нос отвечает Романов, зажмуривая глаза, - Лола? А по-настоящему как? - Маша, - фыркает девушка, закатывая глаза, - но не зови меня так, особенно при них.       Ярко накрашенным ногтем Мария указывает на толпу парней, бросающих ей сальные ухмылки. Романов не хочет спрашивать почему, не уверен, что хочет знать на это ответ. Её выбор, ей с ним и жить, ему некогда помогать таким, как она. Кто бы помог ему самому.       Алкоголь не спасает, лишь усугубляя кутерьму из мыслей внутри, расслабляя только уставшее тело и вызывая сильную сонливость. Петербург прикрывает глаза, практически не вслушиваясь в рассказы внезапной собеседницы, отдаваясь дреме. К черту все, он разберется с продавцом после, а может и оставить все как есть, не собираясь бегать за зарвавшимся обманщиком.       Чувство неясной тревоги будит практически моментально, вынуждая широко распахнуть глаза и оглядеться по сторонам. Шум голосов, казалось, звучал будто бы отовсюду и ниоткуда одновременно. Сидевшая рядом Мария тормошит за плечо, облизывает губы и тянется поцеловать, но Думский отталкивает, бормочет невнятные извинения и вскакивает с пола. Стены плавно плыли перед глазами, сливаясь в череду бесчисленных коридоров, становясь одним, или же разным. Шура не понимал. Он даже не особо осознавал, куда именно он шел, когда потолок внезапно обрушился, придавливая его к полу в одной из комнат. Думский не движется, скребется когтями о потрепанный, мокрый и грязный ковер, с трудом переворачивается на спину и крепко зажмуривается. Старая хрустальная люстра кажется так близко, что стоит лишь протянуть руку, и крохотные элементы декора задребезжат, услаждая слух своей незатейливой мелодией.       Шура широко улыбается, тянет чуть дрожащую руку, стараясь касаться их поочередно, наслаждаясь переливчатым звоном. Трогает осторожно, боясь сломать, пока потолок и стены меняют друг друга местами, пока внутри так внезапно пусто и хорошо, что хочется смеяться или петь, и он не сдерживает себя. Вторит чуть охрипшим голосом мелодии замысловатую песню, или же, читает стихи. Ворон, клевавший его печень улетел, дав небольшую передышку, которой Александр не может не воспользоваться, наслаждаясь чувством эйфории, утопая в нем с головой. Перед глазами все плывет, мешая сконцентрироваться на чем-то одном, стараясь уследить хотя бы за тем, как право сменяет лево. Как коридоры вновь меняются, переплетаются, превращаясь в ленивых змей, отдаляясь и приближаясь. Немного кружится голова и, кажется, тошнит, но все это так неважно, ведь мир стал красочнее, ярче, контрастнее. Ведь Шурочка поет, трогает маленькие хрустальные украшения, гладит потрескавшийся потолок пальцами, выводя каждую трещинку. - Эй, Саш, ты куда подевался? – Мария вновь возникает из ниоткуда, идет по одной из стен прямо к нему, смотрит своими большими и черными глазами, чуть шевелит острыми и длинными ушами и забавно дребезжит колокольчиком на одном из своих рогов. Александру даже нравится, хочется потрогать, и он не отказывает себе в этом, касаясь забавных коротеньких рожек. - Ну ты и чудила, пошли танцевать, хватит одному прохлаждаться, - девушка смеется, хватает его за руку и тянет за собой по стене во что-то яркое, цветастое, липкое и красное, где много таких же как она, рогатых и ушастых. Стучит по полу своими копытами, так легко спрыгивая со стены и увлекая за собой, в гущу веселящейся нечисти. Бал у Сатаны в самом разгаре, и кто он такой, чтобы отказываться?       Танцевать тяжело, дыхание постоянно сбивается, и прав был Миша, когда говорил, что у Саши получается плохо передвигать ногами. Лица сливаются, стираются, превращаясь в один сплошной калейдоскоп из ярких цветов, движущийся вокруг в сумасшедшем ритме. Он не успевает за ними, старается очень сильно, но ничего не выходит, ведь Шурочка путается в собственных ногах, наступает на них, будто бы не две их у него, а целых пять. - Потанцуете со мной? – тонкий голосок Анастасии бывшая столица узнал бы из тысячи, пускай и век пройдет от их последней встречи. Думский резко разворачивается, вновь не уследив за меняющимся вокруг него миром и едва не падая. Княжна и правда стоит рядом, улыбается яркими красными губами с размазанной к чертям помадой, тянет бледную и худую руку, зовет пойти за собой. Александра трясет, когда Романова берет его за руку и тянет за собой подальше от толпы, уводит по коридорам-змеям дальше, в комнату с упавшим потолком и хрустальной люстрой, звучащей так мелодично. Белое платье девушки исписано удивительными красными цветами, большими, яркими, с черной как смоль сердцевинами, больше напоминающими дыры. Саша тянет руку к одному из цветков, метя строго в центр, и проваливается. Не цветы – следы от пуль, и Петербург отшатывается, упираясь спиной в потолок. - Ты мертва, - шепчет, внезапно бледнея и покрываясь испариной, стараясь сдержать дрожь во всем теле, - ты пришла за мной? - Нет, - звонко отвечает княжна, кружась вокруг себя, раздувая полы беленького платья, - я пришла потанцевать, да и матушка хотела Вас видеть, Александр Петрович. - Александра Федоровна, - белыми губами шепчет Романов, крепко обнимая себя за плечи и чувствуя подкатывающую к горлу тошноту. Анастасия радостно кивает и улыбается, переставая кружиться и позволяя разглядеть ореол света, исходящий от своей головы. Встретить императрицу Романов желал еще меньше, чем юную княжну, но мертвые не боятся ослушаться живых. - Сашенька, как же ты повзрослел, - императрица возникает из ниоткуда, позволяя дочери уйти в никуда, откуда она и явилась, - похорошел, мой милый друг.       Шура зажмуривает глаза, резко мотает головой, стараясь прогнать странное наваждение. Резкие движения подкатывают к горлу очередным комом, и его Александр уже не в силах сдержать, выплескивает на грязный и мокрый ковер, опустошая собственный желудок. Рвота алая, под цвет махрового друга, растекается бордовым кровавым пятном, медленно движется к лакированным ботинкам, касаясь незатейливо, пачкая. Шура отскакивает, вжимаясь в одну из стен и ошарашенно оглядывается. Императрица находится рядом, ближе, чем он помнил до приступа, улыбается нежно и ласково, тянет холодную, трупного цвета синюшную ладонь и треплет ей по щеке, оставляя множество колючих ледяных мурашек. Думский сжимается, оседая на пол и хватает себя за волосы, царапая короткими ногтями лицо, стремясь избавиться от ощущения прикосновения мертвой руки. - Ох, не любы мы тебе больше, Сашенька, - грустно молвит императрица, видя, как Шура шарахается от каждой попытки прикосновения, трет красные глаза, где кроме зрачков и не осталось ничего, - поэтому ты Николая, возлюбленного мною мужа, убил? - Что? – Саша резко вскидывает голову, смотрит ошарашенно, мотая головой и яростно отрицая услышанное, - я не убивал Николая Александровича, вы же видели! Это не я! Я ничего не мог поделать, я… - Сашенька, ну что же ты мне лжешь, милый мой, ты же сам ему глотку перерезал, разве ты забыл? – грустно вздыхает императрица, доставая из потайного кармашка платок и утирая золотые слезы, тонкими ручейками текущие по щекам. - Я не делал этого! Я не убивал его, Александра Федоровна! Не я это был, услышьте меня, прошу вас! Не я! Не я! Не я! Не виновен! Не делал! – Романов практически кричит, сам слезами заливается, размазывая их по щекам, тягучие, темно-зеленые, с резким запахом гнили. Внутри мир трещит и переворачивается, сдавливая горло удушливой волной. Он рыдает надсадно, хрипит, сорвав голос, и все повторяя одну и ту же фразу. Ложится рядом с лужей крови, что еще недавно вышла из его желудка. Дурно. Тошно. Плохо. Хуже, чем когда-либо. Тревога заставляет задыхаться, царапая шею, оставляя красные и болезненные следы. Он старательно пытается снять с себя кожу, чтобы иметь силы вновь вдохнуть полной грудью. Императрица же не унимается, склоняется над всхлипывающим Романовым, головой качает. - Что же ты забыл, Сашенька, как сам ему глотку серпом рассек, - сетует, обвиняет. Судный день подкрался незаметно, что Александр так глупо упустил его начало. Романов мотает головой, сотрясается в рыданиях. Ему снова хочется кричать, ему хочется бежать отсюда прочь, да только ноги совершенно не слушаются, становясь тяжелыми, как гири. - Простите, простите меня, - рыдает навзрыд, задыхается, к ногам императрицы подползает, умоляет о прощении, за подол окровавленными ладонями хватается, пачкая дорогое платье, - простите меня…       Резкий звук мелодии мобильного телефона пробивается будто бы из-под толщи воды, громкий, писклявый, оглушающий и раздражающий чувствительные к звукам рецепторы. Саша подскакивает, садится, пытаясь нащупать в карманах источник звука, выхватывает кнопочный маленький телефон, обжигающий его руку, раскаленный звуком до бела. На экране высвечивается «Миша», и Саша вновь пытается ухватиться за устройство, обжигая пальцы. Больно, так сильно, что не коснуться, не ответить. Он ведь должен, он хочет сказать Москве, чтобы тот пришел за ним, чтобы увел от мертвецов, терзающих за его грехи, но телефон не дается, стучит по мягкому ворсу ковра маленькими лапками, отползает, как большое насекомое. Саша снова плачет, готовый сорваться к выходу, преграждаемому ему Московским. - Не отвечаешь, ублюдок, - практически рычит Михаил, сверля распластанного по полу Александра алым взором, - сколько раз тебе повторять, что на мои звонки отвечать обязан!?       Военная форма идеально выглажена, новая, с иголочки. Волосы короткие, скрываемые под фуражкой. Пистолет в кожаной кобуре на поясе, как угроза, напоминание. Саша мотает головой, поджимая губы, отползает как можно дальше, вновь упираясь в какую-то неясную ему поверхность комнаты. Москва не улыбается, шагает в комнату в тяжелых военных сапогах, принося с собой комья грязи и пачкая полы еще сильнее. - Грязное ничтожество, - шипит сквозь зубы Московский, подходя ближе, - надо было избавиться от тебя вместе с остальными царскими выблядками, чтоб под ногами не путался, убожество.       Александр дрожит, вновь заливаясь слезами от каждого брошенного в его адрес оскорбления. Ему ведь казалось, что все позади, что нет больше войны, что нет того, кто мучал его на протяжении долгих и тяжелых месяцев. Вскакивает с пола, едва найдя в себе силы встать на ноги, подлетает к окну, хватаясь мокрыми пальцами за подоконник и выглядывает наружу, замирая. Алая Луна на небе, рассеченная тенью серпа и молота, того самого серпа, которым он глотку Николаю перерезал, предав всех, кого когда-то любил. - Нет, сука, такой швали как ты нельзя так просто сдохнуть, - Миша хватает его за воротник сиреневой куртки, стаскивает с подоконника обратно, швыряя куда-то в стену, как он любит это делать. Саша больно ударяется, соскальзывая снова на пол, смотрит на скопившихся вокруг солдат во главе с Мишей, пытается сказать что-то, но его вновь выворачивает кровавой рвотой, пачкая тяжелые кожаные ботинки столпившихся вокруг него армейцев. Петербург всхлипывает, мотает головой, стирая рукавом грязной куртки слезы, давится гнилым привкусом во рту, сплевывая остатки рвоты. - Какой же ты отвратительный, почему не подох еще при рождении, а? – Московский ухмыляется, гадко, надменно, хватает вновь как щенка за ворот, тянет за собой мимо солдат и чертей, смеющихся им обоим в след, заталкивает в ванну, открывая кран с холодной водой, - ты же любишь купаться, а?       Саша никогда не забудет тот день, когда Миша топил его в ванной, позволив нахлебаться воды. Помнит этот разъяренный и чужой взгляд, горящую боль в легких и страх, что ничего уже и никогда не будет как прежде. Петербург отшатывается, хватаясь за края раковины и поднимает взгляд, сталкиваясь с собственным отражением. Грязные спутавшиеся волосы, заляпанные кровью олимпийка, руки и лицо, опухшие и красные глаза. Он столько плакал, что смотреть и моргать было физически больно. - Ты моя самая большая ошибка и разочарование, - голос звучит из-за спины, но вовсе не Миши, кого-то другого, столь же родного и близкого. Саша набирает ледяной воды в ладони и умывает лицо, стараясь игнорировать звучащие отовсюду голоса. Вновь глядит на свое отражение и в ужасе замирает, заприметив рядом с собой Петра. - Отец… - холод пробирает заледеневшие пальцы, в то время как в груди все горит и лихорадочно бьется сердце, так и норовя пробить грудную клетку и вырваться вон. Император не отвечает, грустно кивает головой и также молча уходит, оставив Александра наедине со своим мучителем. Москва не медлит, хватает его вновь, будто бы Саша совершенно ничего не весил, и бросает в набранную ванную, тут же прижимая ко дну. Он тонет, отчаянно пытаясь вырваться, стучит руками по бортикам, отчаянно пытаясь ударить самого Михаила, чтобы отпустил, закончил эту пытку уже, ведь не смешно совсем. Он будет хорошим, он будет послушным, он ведь советской стороне теперь столь яростный попутчик. Темнота подступает неизбежно, отпускает измученное страданиями тело, окутывает своими объятиями, погружает. Петербург больше не сопротивляется, ведь теперь он действительно готов. Он не хотел умирать этим днем.

***

      Просыпаться тяжело. Веки будто бы налились свинцом, а тело – набито ватой. Саша жмурится, стараясь приоткрыть глаза и оторвать голову от мягкой подушки, но это физически тяжело, и он вскоре сдается, оставив эту затею. Под одеялом, тяжелым и теплым, удивительно безопасно. Петербург закутывается сильнее, поджимая к себе заледеневшие ноги и стараясь сохранить остатки тепла. Легкие горят, дышать немного тяжело, а желудок сильно болит, как и глотка, отзывающаяся жгучей болью. Просыпаться не хотелось. - Вижу же, что уже не спишь, - ласковый и заботливый голос Михаила раздается совсем рядом, прежде чем он нежно касается волос Романова, перебирая их пальцами, - ты спал больше суток, пора вставать.       Саша в ответ что-то невнятно мычит, стараясь натянуть одеяло на голову и скрыться от мешающих заснуть снова прикосновений. Михаил тяжело вздыхает и тянет одеяло на себя, лишая последних крупиц сна и чувства защищенности. Александр нехотя поворачивается на спину, разлепляет глаза и натыкается взглядом на небесно-голубую радужку очей, смотрящих с такой любовью и виной, что сердце невольно сжалось. Они дома, в его постели, а не на дне грязной ванной, и это уже было чем-то хорошим в будущем, которого нет. - Как ты здесь оказался? – хрипло шепчет Петербург, морщась от неприятной боли в горле, стоило ему напрячь голосовые связки. Все еще тошнило, но не так, как вчера, когда его выворачивало на злосчастный красный ковер. Обрывки воспоминаний заставляли вздрагивать, лишь теснее прижимаясь к Михаилу, полулежащему на постели рядом с ним. - Я нашел тебя на дне ванной, где ты так старательно хотел утопиться, - нехотя отвечает Михаил, нахмуриваясь и отводя взгляд в сторону. Думать о том, как он метался по всей Думской, ориентируясь на невнятные объяснения разношерстной публики, после того как Саша двое суток не отвечал на телефон, не хотелось. Особенно вспоминать, как он вытаскивал холодного и практически мертвого Романова из-под воды. - Нам нужно поговорить об этом, - спускаясь на постели чуть ниже, Миша ложится лицом аккурат напротив лица Саши, оказываясь на одном уровне, обнимает, прижимая ближе. Александр молчит, утыкаясь носом в родное плечо и с толикой наслаждения вдыхая родной уже запах тела и одеколона. Кошмар, у которого не было конца, закончился, возвращая в реальность, где его печень снова клюет чертов ворон. - Я ненавижу тебя, - бормочет, прижимаясь лишь ближе и зажмуривая глаза так крепко, что перед глазами замелькали звездочки, совсем не советские, - я ненавижу тебя за то, что так сильно люблю и ничего не могу с этим сделать.       Михаил молчит, мягко и аккуратно поглаживая Петербург по спине, продолжая крепко прижимать к себе. Саша дрожит, жмется и ластится, подставляясь под осторожные касания, и, кажется, снова плачет. - Я не знаю, что нам делать с этим, Миша, у меня больше нет сил… - Прости, - Михаил извиняется абсолютно искренне, целует взлохмаченную после долгого сна макушку, утыкаясь носом и прикрывая глаза, - мы справимся с этим, я тебе обещаю. Петербург не может сказать, что верит словам Москвы, но он очень хочет и готов попытаться.