Темнота

– Когда ты лишаешься всего, ты обретаешь всё. Ганнибал говорит про абсолют, который человек может постигнуть, отринув всякое деяние. Называет это соединением с вечностью. Ганнибал рассказывает про променад Форо-Италико в Палермо, про соус Пондзу и зачем-то говорит, что ему нравится виляющий хвост Бастера, когда ему протягивают крошечный обрезок мяса. Уилл смеётся. Хрипло и надсадно. Смех больше похож на иссушенный кашель. У Уилла губы пересохли, растрескались. Он качает головой. Ему больше хочется послушать... – Сказку. Историю. Уверен, у тебя что-нибудь найдётся. Пятнадцать дней без солнечного света. Десять дней без еды. Уилл знает: если попробовать резко повернуть голову в сторону, обязательно поплывёт перед глазами. Поэтому двигается медленно. Ганнибал выглядит не лучше. Засохшая бурая корка под носом, распухшая губа, проткнутое скальпелем плечо. Уилл приносит ему ровно по два глотка воды каждый час. Придерживает подбородок, пытается поймать взгляд, насмешку, улыбку. Буквально что угодно, что могло бы намекнуть, что Ганнибал в порядке. Оба знают – никакого порядка. Вокруг и внутри хаос, рождённый прихотью эксцентричного садиста ("безумного психопата" – поправляет Уилл в голове). А мышцы ноют, ноют. Скрипят при любом движении. Холод забирается за шиворот, кусается остро до самых костей. И безумно. До одури. До паники. Хочется. Есть. – Сказки – старинный повод сбежать от реальности. Не предавайся эскапизму, Уилл. Не теряй связь с реальностью. Иначе, – Ганнибал медленно переводит взгляд на иссушенное костлявое, скелетообразное тело, которое в лучшие дни должно было называться человеком. Самый первый из подопытных. Не последний, если рассуждать здраво. Это не та сказка, которую Ганнибал хочет рассказать. – Между деревьев Мэриленда, питаясь кровью синих вен, идёт, бредёт в лучах крещендо американский Гоутмен. – Эту страшилку рассказывают детям перед сном, – кривится Уилл, сощуриваясь, когда слышит шумную возню за запертой деревянной дверью. – Кажется, Гоутмен любит одиночек, бродящих по лесу. И подростковые парочки, которые решили уединиться в машине. Ганнибал улыбается слабо. Он рассказал бы Уиллу историю поинтереснее. Про статную Медею, про ненасытного Атрея. Но Уилл перебивает слабый поток мыслей. – Без еды можно прожить несколько месяцев, Ганнибал? – Уилл откидывает голову назад, упирается затылком в жёсткую каменную кладку. Пытается поймать взглядом недоступное уже пятнадцать дней солнце. – От двадцати до тридцати дней, если быть точнее, – у Ганнибала голос хриплый, измученный. – Срок может сократиться, если не иметь доступ к пресной воде. – О, этой херни у нас в избытке, – усмехается Уилл и толкает ногой ржавую железную бочку, наполненную водой до краёв. Это началось пятнадцать дней назад. Уилл открыл глаза и увидел темноту. Позвал темноту. Поприветствовал. И услышал голос Ганнибала. Уилл знает – Ганнибал наверняка полз к нему наощупь. Цеплялся пальцами за острые каменные стены, ногтями царапал грубые уступы. И нашёл. Они нашли ладони друг друга в кромешной темноте, шумно выдыхая, царапая, сжимая. А на второй день некто Он, притащивший их, создал свет. Он создал свет, в котором из двух голосов родились голоса другие. В одном из коротких коридоров была найдена Эбигейл. Напуганная до полусмерти, дрожащая, ледяная, но живая. Эбигейл кусала губы, тряслась от ужаса, цеплялась пальцами за плечи Уилла и бормотала, что все они обязательно умрут. Никогда не бывает так, чтобы люди, оказавшиеся в тёмных подвалах под землёй, выживали просто так. Эбигейл куталась в спальные штаны и кроткую футболку, сдирала зубами корочки с губ, глотала их – сухие и крохотные – и всё шептала, шептала, дрожа от холода. Следующим был найден Джек. В запачканном офисном костюме с тугим полосатым галстуком. Исчёрканный побелкой и известью. Со сломанным носом. И первое, что он сделал, – прижал Уилла к стене с вопросами. "Какого, мать твою. Я говорил тебе, что не стоит так далеко копать, мать твою. Это всё из-за тебя, мать твою". Доктор Чилтон вышел сам. Показательно задрав руки, вытирая извёстку о рыжую робу, клянясь на всех монограммах, книгах и трактатах, что он совершенно не при чём. Уилл запомнил разодранные костяшки и отсутствующий взгляд Ганнибала. Выхватил его и присвоил почти как самый настоящий подарок. Их было пятеро. Кто-то напуганный, кто-то демонстративно и отрешённо спокойный. У Уилла тогда возникло предположение – они все связаны. Чем-то или кем-то, кто хочет понаблюдать в непривычной среде обитания. Кажется, Джек требовал с ходу составить портрет. Потому что "ублюдка надо знать в лицо". Кажется, Уилл послал его, аргументируя отказ тем, что он находится в такой же заднице как и все остальные. И для чего заглядывать в лицо тому, кто намеренно создал удушливую темноту. "Он покажется сам. Рано или поздно". А теперь прошло пятнадцать дней. Цифра условная. Уилл ориентировался на внутренние часы и слова Ганнибала о расположении солнца над их головами. Солнце, запертое за решёткой в потолке. – Солнце, запертое... – Ты думаешь, что солнце заперто, а не мы? – для почти умирающего Ганнибал разговорчив. Уилл уже который раз задумывается: может, вытащить скальпель из его разодранного плеча. Спасибо ебанутому Чилтону, который в какой-то момент начал орать, что они все здесь подохнут. Который начал кидаться голыми руками на стены. Спасибо Джеку, который решил, что будет разумно его успокоить. Спасибо Ганнибалу, который решил, что будет разумно успокоить Чилтона, скалящегося жадно, голодно. Уилл чувствует, как вдоль от кадыка до низа живота проходит пульсирующая пустая боль. Боль связывает. Уилла с Ганнибалом. А их обоих – с оставшимися без пресной воды особо буйными. С теми, кто решил, что отправить на тот свет Джека, придушив его во сне, – неплохая возможность увеличить шансы на выживание. В нечеловеческих условиях никому не нужны настоящие homo sapiens. Разумные. Уилл понимает – он заперт с Ганнибалом. Уилл понимает – Ганнибал тоже голоден. Но пока кажется, что доброму доктору хватает одного только взгляда для насыщения. Надолго ли? – Голод – лучшая приправа к пище, – хрипло шепчет Ганнибал, прикрывая глаза, будто читая мысли Уилла. – Иногда, чтобы насытиться, хватает одних воспоминаний. – Ганнибал, – Уилл делает попытку. Чтобы голос не звучал саркастически неуместно. Не получается. – За дверью – труп Джека, которого Чилтон и Эбигейл убили и сожрали. Как звери. Как... Монстры. Не говори сейчас про еду. Я прошу тебя. – Ты винишь их? Ты винил бы льва за поедание антилопы? – Ты путаешь понятия, Ганнибал. Лев ест, чтобы выжить. Он... – Они выживают, Уилл. Как могут. Они придут за нами, поверь. И тогда придётся выбирать. Либо мы, либо они. А когда не останется никого, кроме нас, Уилл, выбирать придётся снова. Когда вокруг не остаётся ничего, кроме неопределённости, Вселенная создаёт порядок. – За дверью хаос, – бормочет Уилл, проводя ладонью по взмокшему лбу. – Ты обрекаешь их на смерть, лишая источника пресной воды и... – Потому что этот ублюдок науськивал Эбигейл против других, Ганнибал! – Уилл поднимается рывком. Откуда-то находит силы. Хватает Ганнибала за плечи, опускается рядом на одно колено. – Как ты не понимаешь... Если я открою дверь, если я смогу допустить хотя бы мысль о том, что Эбигейл там плохо, то умрём уже мы. Она сделала выбор. – Или выбор был сделан за неё, – слабо усмехается Ганнибал, роняя голову на плечо, неуместно мазнув губами по пыльным и грязным пальцам Уилла. – Ты тоже сделал выбор за меня, когда затащил сюда и запер за нами дверь. – Хочешь умереть? – Уилл чувствует, как накатывает прогорклое чувство отвращения, упирающееся под кадык. – Хочешь, чтобы слетевший с катушек Чилтон, который решил, что поиметь напуганную девочку и склонить её на свою сторону – это круто, сказал послушной последовательнице "фас"? – Кто кого поимел, Уилл, – Ганнибал тянет пальцы к скальпелю в своём плече. Подарок от похитителя, который он прислал на третий день. Подарок от Чилтона, который решил, что размахивать лезвием по сторонам – отличная идея. – Может, именно она воткнёт тебе нож в спину, когда ты в очередной раз решишь её спасти? – Может, нож в спину воткнёшь мне ты? – цедит сквозь зубы Уилл, перехватывая ладонь Ганнибала, упираясь, на несколько дюймов вгоняя скальпель глубже в кожу. – Когда я в очередной раз решу спасти тебя. Ганнибал отводит взгляд, беззвучно оскаливается, но судорогу спрятать не может. Роняет голову, лбом вжимается в плечо Уилла, дышит шумно, часто. Ганнибалу больно. – Открой дверь. И узнаешь. Уилл готов поклясться – Ганнибал улыбается. Вызывающе, издевательски. Для верности Уилл прихватывает его лицо за подбородок, к себе тянет, всматриваясь в глаза. А Ганнибал и хочет рассмеяться – только голод и боль мешают. Ему хочется попросить у Уилла закурить. Хочется рассказать ему о старых мифах и городских легендах. Хочется снова вспомнить забавный хвост Бастера и отвратительный флакон с парусным кораблём. Хочется припомнить заказанную Уиллом пригоревшую лазанью. И долгие разговоры, в которых Уилл говорил, что никогда... Он никогда не... – Эй-эй-эй! – Уилл ладонями поводит по щекам Ганнибала, цепляется за край воротника испачканной рубашки. – Даже не смей, нет... "Солнце... Запертое. Всегда находит выход".

***

Ганнибал открывает глаза и видит темноту. Темнота зовёт его по имени. Бережно разворачивает лицом к себе. Темнота проводит кончиками пальцев по подбородку, заглядывает в глаза. Темнота говорит голосом Уилла. Темнота прихватывает пальцами кончик языка, оттягивает. Темнота давит свободной ладонью на торчащий из плеча скальпель. Давит, давит. До сдавленного и хриплого выдоха. Стон Ганнибала – надсадный и болезненный – эхом разносится вокруг, впечатывается в стены. Ганнибал чувствует прикосновение темноты. Настойчивое, холодное, отчего вдоль по позвоночнику проходится мелкая дрожь, похожая на ощутимый электрический разряд. Пахнет властью. Пахнет красной вязкой жижей, которая через грубый поцелуй оказывается на вкус горячей и раскалённой. Пахнет переспелыми ягодами и солёной водой. Уилл целует жадно. Зубами прихватывает за нижнюю, липкими пальцами путается в пыльных волосах. Скальпель – к чёрту. Вместо него – горячие пальцы, которые забираются под край разбережённой раны, давят, погружаются в вязкое и мутное марево. Заставляют Ганнибала болезненно застонать, пытаться уйти от прикосновения. Уилл крепче хватается за волосы на его затылке. И глубже толкается пальцами в открытую рану, сочащуюся горячей влагой. В глаза не смотрит. Вылизывает собственные пальцы, упиваясь моментом. Ганнибал знает – это не то место, но понимает, что пока Уиллу будет достаточно и этого. Только поэтому податливо тянется навстречу. Только поэтому раскрывает губы, позволяя липким пальцам Уилла толкнуться между его губ. И чувствует вкус собственной жизни, которая утекает, растворяясь на корне языка. Уилл медлит. Выжидает, оттягивает. Как будто не чувствует, как Ганнибал подаётся, вжимаясь пахом в его колено. Играется. Тянет. Ганнибал проводит языком между указательным и средним. Слизывает острый привкус, пытается поймать взгляд Уилла. Шумно стонет, когда Уилл проводит свободной ладонью вдоль его позвоночника, забирается под ворот рубашки. Исчёркивает кожу мимолётными прикосновениями, оставляя на крошечных клочках плоти прикосновение плоти чужой. Ганнибал хочет спросить, ради кого Уилл создаёт эту иллюзию прелюдии. Боится, опасается ведь копаться в ком-то ещё. Хочет, но пока не может. Улыбку Ганнибала Уилл сцеловывает, запуская липкую ладонь под пояс пыльных брюк. Уилла не заботит эстетика. Всё грубо, резко, вязко. Ганнибал откидывает голову, когда пальцы Уилла, горячие от его собственной крови, толкаются внутрь. Когда Уилл вытрахивает из него слова и мысли. Когда Уилл голосом темноты говорит ему стонать громче. И Ганнибал стонет. Первобытно, дико. Насаживаясь на скользкие пальцы, царапая ногтями плечи Уилла, его колючий подбородок, пытаясь перехватить ладонь. Уилл быстрее, сильнее. Он разворачивает Ганнибала, вжимая его щекой в холодную каменную стену, которая кажется горячей из-за резких толчков. Глубоко, порывисто. Уилл рычит, прихватывая зубами загривок Ганнибала, вгрызаясь, оттягивая, не переставая вгонять пальцы на всю длину. Уилл кажется безумным в своём желании обладать. Уилл кажется настоящим. Плечо саднит до одури, до ярких искр под плотно сжатыми веками. Саднить начинает внутри и снаружи, когда Уилл сгибает пальцы, чтобы после резко убрать и провести кончиками по пульсирующему, горячему, всё ещё раскрытому. Ганнибал задыхается и пытается надышаться затхлым, тяжёлым воздухом. – Это не выживание, – надсадным хрипом бормочет Ганнибал, чувствуя, как Уилл упирается в него набухшей головкой. – Конечно, нет – Уилл прижимается губами к мочке, наваливаясь сверху, толкаясь внутрь плавно. Прихватывает пальцами бёдра Ганнибала, тянет на себя, входя уверенно. Ганнибал стонет. Чувствует пульсирующее, горячее. Отдающееся тянущим чувством внизу живота. Заставляющее его цепляться пальцами за каменную стену. Уилл двигается быстро, резко. До пошлых влажных шлепков. Выбивает из Ганнибала сдавленные стоны, которые становятся громче, глубже. – Так ты расскажешь мне сказку? – шепчет Уилл на ухо Ганнибалу, входя резким толчком на всю длину, замирая, чувствуя, как внутри его обхватывает горячо, узко. Перехватывает ладонь Ганнибала, когда тот тянется к своему члену. Прижимает её к спине Ганнибала. – Расскажешь? Резкий толчок, заставляющий Ганнибала прогнуться в спине, податься навстречу. Уилл оставляет на его шее болезненные укусы, трахает размеренно, глубоко. Ловит каждый шумный выдох, каждый сдавленный стон. Задыхается, сглатывая, когда замечает, как Ганнибал откровенно подмахивает бёдрами. Уилл усмехается, когда ловит себя на мысли, сколько ещё часов и дней у него есть, чтобы услышать от Ганнибала ту самую сказку.

***

Ганнибал открывает глаза и видит темноту. Темнота зовёт его по имени. Бережно разворачивает лицом к себе. Темнота проводит кончиками пальцев по подбородку, опускается ниже, надавливая на кадык. Темнота ободряюще улыбается глубоким взглядом и прижимает к губам Ганнибала мокрое и тёплое. Влажное. Пахнущее сыростью венецианских улиц. Ганнибал раскрывает губы. Позволяет сморщенному влажному комочку задержаться на языке, проскользнуть в глотку. Во рту остаётся отчётливый привкус сырости и металла. Темнота качает головой, когда Ганнибал закашливается. – На поверку оказалось, что доктор Чилтон и Эбигейл совсем ослабели без воды. Чилтон отдаёт лекарствами и гнилью. Эбигейл – сыростью и темнотой. – Это вкус страха, – Ганнибал чувствует, как дёргается уголок губ. Ведёт плечом, в котором не находит скальпеля. — Какой... – Ты спал очень долго. Прошло ещё пять дней, Ганнибал, – липкая влажная ладонь проводит по подбородку, оставляя на лице Ганнибала вязкий след. – Но теперь беспокоиться не о чем. У нас есть еда, вода. И приятная компания. Ганнибал переводит взгляд в сторону. Замечает светлые штаны Эбигейл, заляпанные тёмно-красным. Замечает яркую робу Чилтона, прилипшую к его голеням. Вместо щёк у каждого зияют рваные раны, которые кажутся совершенно ненастоящими. Ганнибал протягивает ладонь, прижимает пальцы к шее Чилтона и поджимает губы. – Ты расскажешь мне историю? – вкрадчиво просит темнота в глазах Уилла, который растирает по губам красное, тёмное, почти чёрное. "Расскажи мне сказку", – Миша усаживается за спиной темноты, обхватывая ладонями колени. Ганнибал опускает голову, шумно выдыхая. И вытирает пальцы о тёмные кудрявые волосы, протянув руку навстречу Уиллу. – Однажды один очень любопытный и умный мальчик решил узнать, какова темнота на вкус, – Ганнибал тянет одну из прядей, наматывает на палец. – Он хотел понять, узнать, прочувствовать. Он знал, что чем-то похож на темноту, но не мог понять. Ведь в темноте обитали призраки прошлого, боль настоящего и страх неминуемого будущего. Тогда любопытный и умный мальчик заставил время идти быстрее. Он отправился в будущее, чтобы лицом к лицу встретиться со своими страхами. Ганнибал переводит взгляд с лица Уилла, который, кажется, почти не дышит, не моргает. Ганнибал смотрит на искорёженные и изуродованные тела тех, у кого когда-то были имена. – Ему удалось, – хрипит Ганнибал. Взглядом провожает Уилла, который поднимается, отходит к стене, копается в кирпичах. И выковыривает один из них. Уилл ногой давит на ещё свежую кладку. Заглядывает в образовавшийся проём в стене. – Что он увидел в темноте? – Ганнибал чувствует, как кружится голова от дурмана, от боли, от удовольствия, от периферии запахов. – Он увидел свободу, – отвечает Уилл, не оборачиваясь, но точно зная, что Ганнибал простит его за этот небольшой эксперимент.