Градус по Курокену

И опять было пасмурно, и опять за окном то и дело накрапывал дождик, и опять жить становилась тяжело от очередной промозглой осени. Но эту осень, как прошлую, Куроо особо не приходилась страдать, ведь у него была его отдушина — был его Кенма. Они уже второй год жили вместе и учились в одном университете, только Куроо — на физмате, а Кенма — на историческом. Но разные сферы их интересов совсем не мешали, потому, возможно, что уже после первого года обучения Куроо усомнился в правильности своего выбора — механика, электродинамика, молекулярная физика, все это, конечно, интересно, но к тому же ещё и чертовски сложно. От количества формул порой начинала кружится голова, как если бы Куроо перебрал и частично перестал осознавать, что происходит. Вот и формулы он осознавал лишь частично, но вовсе не потому, что перебрал алкоголя, а потому, что недобрал от рождения какого-то вещества в организме, помогающего понимать всю эту муть. А Кенма был вполне доволен выбором. Куроо в самом деле казалось, что Козуме очень подходил истфак, можно было легко представить его, копающимся в запыленных архивах, перебирающим старые и не очень расписки, договоры, свидетельства. У него, наверное, и получалось бы это хорошо. Если бы он копался в архивах также выверенно, как в душе Тецуро, а перебирал документы также внимательно, как его — Тецуро — чувства. Задумавшись о тяготах и радостях жизни Куроо поежился, и Кенма поежился вместе с ним, но не от серьезных дум, а от надоедливой прохлады неотапливаемой пока квартиры, а ведь была неряшливая дождливая осень. Хоть он и сидел в ворохе одеял на кровати, играя в приставку, руки и нос все равно мёрзли, ведь нажимать на кнопки — надо было, и дышать тоже — надо. Куроо подумал немного и пошел на их маленькую кухоньку — готовить какао. Потому что Кенма любил его. Он никогда не говорил этого, но Куроо все равно знал. Кенма вообще мало говорил о том, что любит, но неважно, ведь Куроо — знал. Куроо также был уверен в том, что Козуме любит какао, как в том, что он любит его самого — Тецуро. А это, в свою очередь, он знал так же наверняка, как и то, что сам любил Кенму. Пока какао мерно нагревалось на электроплите, Куроо мысленно проклинал этот непогожий день, ведь был один из немногих выходных — воскресенье — и такой шанс провести время вместе, попытаться вытащить Кенму в парк погулять или в кафе, просто отдохнуть от всего. Однако если гора не идёт к Магомеду, то Магомед идёт к горе, и раз вариант с кафе подвёл его, Куроо решил сам порадовать Кенму горячим какао, уж в этом он был хорош, успел набить руку за несчётное количество подобных осенних дней. Аккуратно, при помощи полотенца, чтобы не обжечься, Куроо разлил какао по двум одинаковым кружкам — парным, которые им прошлой осенью подарили Бокуто и Акааши на новоселье, и открыл новую пачку ванильного зефира, насыпал щедро. Потому что Кенма любит. Раньше Куроо спокойно относился к сладкому, но теперь тоже любит, и все остальное то же любит, что и Козуме. Закончив приготовления, Куроо понес какао — согревать ледяное царство спальни. — Снежная Королева, позволите ли вы растопить холод вашего сердца с любовью сваренным какао? — шутливо, как всегда, спросил Куроо. Кенма уже привык к подобному, только взглянул мимолетно и продолжил играть в приставку, пытаясь пройти новый уровень. — Прием-прием, Земля вызывает пришельцев! — пришельцев, потому что незаконно быть таким красивым, уютным и вместе с тем не обращать внимания на своих обожателей (в лице Куроо, конечно, другие обожатели, если и были, к Козуме доступа не имели). Куроо спокойно поставил чашки на прикроватную тумбочку и опустился на кровать рядом с Кенмой. Смотрел на него, наверное, достаточно долго, раз Козуме наконец соизволил обратить внимание на Тецуро. — Чего уставился? Я от твоего укорительного взгляда уровень проиграл вообще-то, — сказал он, но в голосе не слышно и грамма упрека, просто вошло уже в привычку во всем обвинять Тетуро — а тот и не против. — Во-первых, вовсе мой взгляд не укорительный, а во-вторых, я какао сварил. Кенма отложил приставку, и теперь они вдвоем смотрели друг на друга. После фразы Куроо больше ни один ничего не сказал, предпочитая лишь рассматривать лицо другого так внимательно, будто виделись впервые. Потому что рассматривать любимого человека можно бесконечно долго, и все равно никогда не насмотришься. Если говорить метафорическими выражениями, то Куроо любил Кенму так же, как сладкий липкий зефир любит тягучее какао. Но в том только случае, если зефир любит, при едином соприкосновении с какао, плавиться, а погружаясь в него, таять и превращаться в бесформенную клейкую массу. Вот Куроо любил плавиться от каждого прикосновения Кенмы, Куроо любил утопать в нем окончательно и безвозвратно, в его потемневших глазах, в его судорожных полувздохах и полустонах, в его поцелуях, сладких, как зефир, и горячих, как какао. Молчание затянулось, но неловкости так и не возникло. Она вся уже исчерпалась год назад примерно, после двух месяцев совместной жизни, после первых десяти пробных поцелуев и касаний, после первого их раза. Расстояние между их лицами постепенно уменьшалось, и непонятно было, кто стал этому виной, но против никто не был. Они дышали друг другу в лица и все продолжали смотреть, пока кто-то из них не подался окончательно вперед, соединяя губы в нежном поцелуе. Кенма весь был такой невероятный в этот момент, когда целовал Куроо, сначала мягко, а после более открыто, и не только он плавил тогда Куроо, но и сам плавился под ним, от его уверенных, но вместе с тем мягких прикосновений, от его такой родной и совсем не раздражающей сейчас ухмылки, от всего его потрепанного и растаявшего вида. Кенма обхватил шею Куроо руками, зарылся пальцами в его помятые волосы, слегка оттягивая. Куроо почти лежал на Козуме, опираясь одной рукой в груду одеял, другой придерживая за подбородок Кенму, чтобы удобнее было целовать, углублять поцелуй, забирать весь его воздух, взамен отдавая свой собственный, дышать одним кислородом и одним диоксидом углерода на двоих. Оба они походили на бесформенную клейкую массу сейчас и являли собой два слипшихся зефира, тявших в горячем напитке, не имеющих возможности теперь друг от друга оторваться — а им это и не нужно вовсе. И в этом сравнении какао был для них их любовью — горячей, сладкой, такой нужной промозглыми осенними днями, любовью вскипяченной под высоким градусом притяжения, а не на электрический плите по законам Джоуля Ленца и Ома, что повергло бы любого кулинара, а тем более физика, в ступор. Это было их личное открытие, личный рецепт какао, который никому не суждено повторить, ведь Кенма есть только у него — Куроо, а сам Куроо принадлежит лишь своему единственному Кенме. И это какао свареное ими, сваренное только для них двоих, никогда не остынет, ведь градус по Курокену не предусматривает минусовых температур, как Цельсия, и в то же время, отлично от Кельвина, не имеет нуля. Напротив, градус по Курокену всегда растет и зашкаливает своими высокими цифрами даже в самую зябкую осень. Может, новая шкала градуса и сломала молекулярно-кинетический смысл температуры, но это не так важно. А что важнее, так это то, что теперь в новом учебнике физики от авторов Т.Куроо и К.Козуме будет выведен новый закон на замену старому — Менделеева-Клапейрона — который будет гласить, что отныне с ростом температуры газа будут расти ещё и объем его и давление, а формула будет со всеми постоянно возрастающими величинами, находящимися в прямой друг от друга зависимости. Идеальным же газом в рамках этой теории будет смесь газов Курокен, две составляющих которой уже перестали быть самодостаточными, а стали одним единым целым, продолжающим нагреваться и разрастаться по своим собственным правилам, и нисколько об этом не жалеющим. Однако найти Курокен в таблице Менделеева вам не удастся, потому что он существует в строго ограниченных условиях среды, которая возникает только в непосредственной близости от этих двоих — Козуме и Тецуро — и никуда от них не распространяется, а посему не подлежит изучению. Доподлинно известно лишь одно — со временем градус по Курокену становится все выше, а максимально возможной температуры для него не предусмотрено.