Под шерстяным одеялом

В твоей спальне, солнца всегда было чуточку больше чем в Африке, нежности больше, чем в той шоколадке с лиловой коровой. Я закрываю глаза и стою на твоём пороге. Ну здравствуй.

      Он стоит в подъезде Грома, прислонившись лбом к старой обшарпанной двери ещё прошлого века, проводит рукой по шершавой поверхности, от которой в подушечках пальцев остаются мелкие, невидные глазу занозы.       Он прикрывает глаза с натужным выдохом, словно боясь нарушить шипение в проводах, звук воды, бегущей по ржавым трубам. Поворачивается, прижимаясь головой к двери, волосы путаются на затылке, а в его глазах застыли непрошенные слёзы.       Он знает, что не должен находиться за дверью майора, не должен так безумно сильно скучать по тому, что разрушил сам, своими же руками, под ногтями которых коричневой грязью засохла кровь.       Он думает — «Если бы не Птица, был бы у них с Игорем хоть один крохотный шанс на совместное счастье?»       Хочется выть, скрестись в дверь, стирая кончики пальцев, ломая и без того короткие, обкусанные ногти. Но он держится, не смеет нажать на дверной звонок, не смеет показаться на глаза мужчине после всего, что между ними было, после всех тех месяцев разлуки.       Когда он почти скатывается на корточки под дверью, та распахивается столь неожиданно, что у него с трудом получается устоять на ногах и не рухнуть навзничь.       Они встречаются глазами…

Твои руки покрыты лаской, словно глазурью покрывает с любовью пекарь имбирные пряники. Ты — это детские сказки. Ты — ожидание праздника в пластиковых коронах.

Это всё, что я помню. Это всё, что я сохраню о тебе в своей памяти.

      Игорь встречается своим апатичным взглядом с испуганными, заволочёнными туманной дымкой голубыми стекляшками напротив. И та штормовая синева под глазами бывшего возлюбленного, его осунувшееся бледное лицо, заострившиеся черты, рывком возвращают мужчину в их общие воспоминания, когда всё было хорошо.       Игорь сохранил образ своего Серёжи именно из тех воспоминаний, когда руки парня украшали его поцелуи, а не вздувшиеся вены и красные следы в сгибе локтя от иглы с героином, делимой с другими несчастными в тёмном закоулке, где даже фонари не светили и собаки не лаяли.       Игорь слишком часто доставал безвольное тело: в наркотическом бреду, из грязи и луж, выдёргивал его из настойчивых рук отбросов социума. Иногда Серёжа возвращался сам, разбитый, всклочённый и с чужим запахом…       От него всегда пахло чужими людьми…

Извини, что тебе от меня ничего не останется, кроме вывихов психики, шестнадцати шрамов по пьяни в той глупой игре,

      Сергей кривится — он страстно желал встретиться с Громом, хоть одним глазком увидеть мужчину, услышать отголосок его глубокого, низкого голоса. Но теперь…       Стоя с майором лицом к лицу, чувствовал себя слишком грязным, порочным, недостойным даже взгляда, не имеющий права дышать с этим человеком одним воздухом. И оттого опускает взгляд, трясёт головой, отгоняя сбивчивые мысли, безжалостно лезущие в голову, перебивающие друг друга и превращающие его сознание в полнейшую кашу.       Со стороны он как брошенка, нищий попрошайка, голодающий и несчастный. Жалостливый. Но… Он сам с собой это сотворил, а Игорь… Он никогда не мог ему помочь, ни тогда, ни сейчас. Ни-ко-гда.       Разумовский поджимает губы, хрипло смеётся себе под нос и уходит шатающейся походкой, с трудом передвигая слабые тощие ноги, двигается к лестнице. Чтобы сбежать… Опять… Как и во все предыдущие разы, когда его приносило побитым псом под дверь майора.

когда ты поёшь и ножом протыкаешь стол в расстояниях между пальцами.

      Игорь смотрит вслед Разумовскому, не шелохнувшись, даже холодная маска не сменяется на его лице, хотя внутри бушует ураган, скребут кошки и гадкое давление тяжёлым грузом опускается на грудь.       У него не осталось никаких слов, которые он мог бы сказать парню, что рыжим всполохом появился однажды в его жизни, но так безжалостно быстро потух и истлел, подобно спичке. Такие, как Разумовский, никогда не горят долго.       Игорь говорил Серёже об этом слишком много, слишком часто… А теперь ничего не осталось, ни слов, ни жестов, совсем ничего… Ему больше нечего сказать.       Угловатая спина в тусклом жёлтом свете точно растворяется в прокуренной дымке подъезда, а перед глазами так явно стоит картина их пьяных игр на кухне — всегда на грани безумия… Сердце болит, но… Игорь, кажется, всё ещё любит…

Я ловлю на себе твой любящий взгляд и тут же промахиваюсь. Не смотри на меня. Ответь, зачем ты так смотришь? За что ты меня так ранишь?

      У Сергея те же воспоминания перед глазами, те же разводы крови на своих руках и теле любимого, рябиной впитавшиеся в серую домашнюю футболку. Он так виноват…       Почему майор прощал ему то бессчётное количество раз, убаюкивая в своих сильных руках, забрызганных алой после «игр»? Почему шептал ему на ухо всю ту чепуху, что в «этом» нет ничего страшного, что всё нормально? Ничего не было нормальным…       Разумовский чувствует прикованный взгляд Грома к своим плечам, он словно прожигает посветлевшую прошлым летом бежевую кофту до самой кожи, до мяса, до серых костей. На секунду Сергей даже оборачивается, ловит этот взгляд под маской холода, и, кажется, умирает внутри в тот же час.       Он не заслуживает той любви в глазах мужчины…       Это помешательство.

Мы едем в травмпункт, чтобы вытащить нож, застрявший в моей гортани.

      У Игоря перед глазами по-прежнему последствия их игр, ком в горле, и пустота в груди. Он помнит ощущение крови на своей шее, струящуюся по стискивающим горло пальцам. Это отрезвляет, но сердце сжимается от чувства любви, вперемешку с обидой.       Он не мог испытывать ненависть к своему потухшему огоньку. И даже сейчас, вместо того, чтобы спустить Разумовского с лестницы, он просто смотрит на него, изучает, про себя удостоверяясь, что тот в «порядке».       Наверное, это стало привычкой.

И я падаю в пропасть. Я не буду тобой прощён, я жил как засранец, я жил как последняя сволочь под бой этих клавиш, под действием дозы, лёжа под незнакомцами. И, знаешь, мне всё это нравилось.

      Сережу топит чувство вины, он жалеет обо всём, но знает, что тогда ему это нравилось. Нравилась ревность майора, его попытки сохранить их, пока Разумовский рушил, крошил меж своих узловатых пальцев, так же, как крошил таблетку с наркотиком, чтобы торкнуло быстрее, сжигая к чертям слизистую рта и уносясь прямиком в нирвану.       В те моменты, Сергей любил чужие руки, зная, что Игорь загладит все эти места, зацелует, покроет Серёжу безграничной любовью. Игорь стерпит всё. Игорь простит. Игорь для него весь мир к ногам принесёт.       Серёжа обожал изменять, ложиться под первых встречных за дозу. Он любил унижаться, зная, что дома его любят и вознесут молитвами до небес. Ему это так чертовски сильно нравилось.       Возможно, сейчас тоже…

От тебя остаётся в памяти только хорошее. Чистое, как приходы, белое, как твои простыни, как молоко, как твоя кожа и запах лимонных маффинов. Как та фотография, где ты смеёшься уткнувшись в моё плечо,

      Игорь хранит на полке коробку с фотографиями со времён их с Разумовским начала. Он бережно протирает пыль с неё, вспоминая то короткое время до безумия.       Он запомнил Серёжу тем мягким рыжеволосым мальчишкой, что любил печь по утрам маффины, блины, подпевать легкомысленным песням по радио, активно виляя бёдрами в такт. Тот Серёжа любил носить смешные цветастые свитера, что теперь грустной стопкой лежат на полке, чуть заваливаясь набок на коробку воспоминаний. У Игоря не получалось их выкинуть.       Но, тот Серёжа умер под очередным незнакомцем, забывшись в пилюле ЛСД.       Серёжи больше нет, а та сломанная фигура лишь его тень, болезненное воспоминание о любви, что никогда не угаснет в сердце майора, напоминая о себе, даже когда нежные руки верной возлюбленной будут гладить его плечи, а её красные волосы будут чуть щекотать скулы при поцелуе.       Игорю больно, но…       Игорь снова закрывает дверь своей квартиры, так и не сказав ни слова…

и это смех обреченного, который вот-вот разрушится. Ведь ты отдаёшь всё самое лучшее, ведь ты оставляешь мне самое лучшее. Не прося взамен ничего.

      Серёжа оседает на ступени, воет от бессилия, царапая тонкую кожу запястий, расковыривая почти зажившие следы от порезов старым ржавым лезвием.       Он всё испортил, и сейчас осознание этого бьёт особенно сильно. Он задыхается под мигающим светом парадной.       Игорь всегда отдавал ему всего себя, прощал, любил и был всегда рядом, собирал по крупицам в кучу, пока однажды не закрыл перед носом рыжего дверь, так же, как сделал это сейчас. Игорь не требовал ничего взамен, никогда, и даже сейчас не прогонял, не порицал и не винил. Он просто снова закрыл дверь… В этот раз последний.       Серёжа погубил их, его вспухшие вены хранят воспоминание о каждом уколе общей иглы, кожа явно помнит чужие прикосновения потных ладоней и потрескавшихся губ.       Какой же он грязный…       Но сегодня, под мигающим светом лампы, он оступится в последний раз…       И Игорь снова соберёт его в кучу, но вместо простыней, укутает в чёрный мешок… А рядом оставит коробку с фотографиями и свитера, тусклые и поеденные молью.