Прости

      Когда я проснулся, в груди неприятно жгло. Я осмотрел себя в зеркале со всех сторон, но так и не увидел ничего подозрительного — как всегда, потрясающее тело, с годами только лучше станет. Вздёрнул бровями, ещё секундочку полюбовавшись взрослеющими чертами лица и накинул рубашку, моментом застёгивая пуговицы. Расчёской на пару раз прошёлся по волосам, накинул школьный чёрный пиджак, собрал рюкзак и вышел из дома, даже не прощаясь с матерью, только услышал от неё «Хорошего дня, Кацуки!» добродушным тоном, на что губы сами разошлись в ухмылке, но ответной фразы от меня не последовало.       Как всегда, по пути я встретил двух заносчивых оболтусов, составивших компанию, изрядно повеселивших меня своим стремлением не быть упавшими в моих же глазах, очередной раз оскорбляя кого-то из параллельного класса. Нет, на самом деле мне всё это малоинтересно, просто… занятно. Я смеюсь чистосердечно, просто потому что сегодня хорошая солнечная погода, наступил апрель, и это последний год в этой долбанной школе, а там и до мечты уже будет рукой подать.

*

      — Да уж, всё-таки надо было позавтракать, — непринуждённо тяну я, ожидая, что сейчас получу от кого-нибудь часть своего школьного обеда.       Прошёл только первый урок, но живот уже характерно заурчал, означая, что там пусто-грустно. Мне в руку одна из девочек-одноклассниц любезно положила своё красно-жёлтое большое медовое яблоко, а я даже не посмотрел на неё, потому что взгляд заняло моё главное блюдо: Изуку Мидория.       Мои глаза метали молнии, каждый раз, когда я задумывался об этом неудачнике, всегда горячо встречавшем меня добрым словом. Почему? Почему ты так добр ко мне? Ты… Ты придурок! Мне не нужно твоё внимание! Сижу и нагло пялюсь на него, громко откусывая яблоко, в то время, когда он тоже пожирает меня своими зелёными глазищами. Знаю, он то взгляд оторвать не может из-за страха, а я почему? Придурок. И всё это время, пока я нахрустываю яблоком, ощущая приторную сладость во рту, смотрю на него. Пока мне с двух сторон что-то пытаются донести другие ученики, болтая о вещах, которые привлекают исключительно их внимание и интерес, я по-прежнему смотрю на Деку, а вид его запуганности почему-то отдаёт сильной болью в сердце, настолько, что я непроизвольно жмурюсь, потирая свои глаза свободной рукой, дабы не привлекать к этому чужого внимания. Кидаю огрызок кому-то из одноклассников, чтобы избавились от мусора и наступаю в сторону Мидории.       — Тебе не хватило моих вчерашних слов? — я оказываюсь рядом с его партой и меня разносит в смехе из-за того, что я вижу знакомую тетрадку, которую подорвал вчера собственноручно.       — Достал всё-таки свою маниакальную тетрадку? — я снова хватаю её и пролистываю пару страничек, прикидывая урон, который она получила.       — Почему маниакальную? — спрашивает один из классных тупиц.       — Потому что ни один человек в здравом уме не будет вести учёт чужих причуд и так тщательно следить за людьми… Вы просто посмотрите на эту рожу! Когда-нибудь он станет злодеем и попытается всем нам отомстить, — я наклоняю голову ниже, чтобы своим диким взглядом напугать Изуку ещё больше. — А, Изуку? Хочешь мне отомстить?..       Конечно же ты хочешь. Тетрадь номер тринадцать в моей руке снова воспламеняется, и Мидория меняется в лице, когда подпалённая тетрадка падает на его парту. Изуку опускает голову, пряча свою начинающуюся истерику, и я замечаю, как одноклассники начинают смотреть на меня как-то иначе. Уже нет таких подбадривающих гулов, стало тихо. Я расправил плечи, сглотнул, сунул руки в карманы и презрительно оглянул Изуку, уже захныкавшего. Хрен с тобой.       — Не хочу, — вполголоса буркнул Мидория. — Я не хочу мстить тебе, Каччан.       Сука! Твоя правильность делает мне так больно, что мне не выдержать… Это удар ниже пояса. Зубы стукаются друг о друга, создавая характерный скрежет, весь класс замирает.       — Понятно. А ты, я смотрю, так и не послушал моего вчерашнего совета?       Разумеется, Деку так и не спрыгнул с крыши. И никогда не спрыгнет. Но я буду говорить ему об этой затее каждый божий день, чтобы хотя бы один раз увидеть, как возмужает этот мелкий засранец, настолько, что попробует хотя бы раз отстоять свою честь, ответив мне пару ласковых. Ему такому в этом мире просто не выжить. Я раздавлю его сейчас и покажу ему, какой этот мир на самом деле. Я хочу, чтобы этот придурок понял своё место в жизни уже сейчас, и чтобы понял, что вообще из себя представляет жизнь. Не стать тебе героем, Деку.       — Нельзя давать такие гнусные советы, — всхлипывает Изуку, шмыгая носом.       Звенит звонок, поэтому все рассаживаются за свои парты и делают вид, будто бы ничего и не было. О да, конечно. В нашем классе каждый день все делают вид, будто ничего не случается, даже когда Мидория срывается с места посреди урока, так и не сумев успокоиться и взять себя в руки и выбегает из класса, оставив все свои вещи на месте. Учитель грозно смотрит в мою сторону, а я просто поджимаю губы и киваю плечами, ведь я действительно не понимаю, что я не так сказал или сделал. Мне не нужны конкуренты в ЮЭЙ, и я ясно дал ему это понять ещё вчера. Ему не стать героем в этой жизни, тоже дал понять это. А сегодня я просто удивился, что Изуку всё-таки подобрал свою дряхлую тетрадь и вернулся в строй. Всё-таки подобрал чёртову тетрадь, не желая отпускать своей навязчивой идеи о героизме. Бедный Деку. Твои мечты разобьются, как ты не понимаешь?! Лучше просто выбери уже сейчас другой путь. Ну же! В окне сбоку выпадает что-то большое, громко ударившись об асфальт. Ученики, сидевшие у окна мгновенно подорвались с мест и потянулись к подоконнику, оглядывая улицу, в надежде понять, что произошло. Одна из девочек отпрянула, громко закричав:       — О боже мой!       Весь остальной класс, включая учителя, подошли к окну, и я тоже не был исключением.       Чёрный силуэт — ученик в школьном форме. Чёрные волосы, отдающие зелёным блеском. Медленно ползущая из-под него алая лужица, на которой бликовало солнце. Гуляющие на улице ученики, проводящие учебные, внеплановые окна, подбежали к телу, осматривая его и тревожно взывая охранника, и набирая номер скорой помощи. Мои зрачки дрогнули, когда я увидел, как рука упавшего немного поползла в сторону. Я не верю. Я ушёл не сам: ноги побежали на первый этаж, рот задыхался от быстроты бега, сердце учащённо забилось, оно и так болит с самого утра, но теперь заныло, как ненормальное. Вдогонку к своему бегству я слышал только свою фамилию, тревожно брошенную остальными учениками, встречающимися на пути. Передо мной входная школьная дверь, я яростно долбанул кулаком, вырываясь на улицу, где вокруг него собралось уже прилично народу — педагогический состав, отгоняющий других учеников, траурно охающий и причитающий.       Кто-то из взрослых надолго закашлялся, я слышал, как тяжело вздыхала директриса, вытирая свои слёзы платочком. Там, впереди, школьная медсестра касалась шеи Мидории, в попытках нащупать пульс. Я собственноручно пихнул в сторону охранника, не вслушиваясь в чужую ругань по поводу того, почему я вообще здесь оказался. Деку?.. Это Деку. И он лежит под лужей собственной крови, вытекшей в результате сильной черепно-мозговой травмы из-за сильно разбившейся о твердь земли головы. Он лежит и дрожащими глазами смотрит мне прямо в душу. Я вижу, как медленно вздымается его грудная клетка, он дёргает пальцами, уже рефлекторно, но никак не осознанно. У меня кружится голова, меня тошнит, рот раскрывается сам по себе, точно также, как и глазницы наполняются слезами, а я ведь не плакал ещё с детских пор. Я вспотел от страха, опустился на колени, марая школьную форму, видя, как его глаза сфокусировались на мне. Я не знаю, что мне делать, я просто чувствую, что всё-то… из-за моих слов.       — Деку… — я шепчу.       Я шепчу, потому что меня как угодно будет не слышно в этом гуле и плаче учителей, пытающихся доораться до меня. У Мидории из носа стекает полоска крови, она жидкая и пугающая своей действительностью. Ползёт ниже — по щеке. Я замечаю, что щёки у него влажные, а глаза краснющие. Ты всё это время плакал, да?.. Я сам плачу, потому что мои нервы не выдерживают. Изуку предпринимает неудачную попытку раскрыть губы, чтобы вдохнуть воздух, потому что его категорически не хватает, но вместо этого вырывается последний, приглушённый хрип, а после изо рта струится кровь. Изуку больше не поднимает грудь. Изуку больше не смотрит на меня. Его взгляд застрял во времени, как и крики на фоне, слова которых я не могу разобрать, потому что упал в глубокую прострацию, потому что вышел из реальности. Меня трясёт тремором, тошнит, и мне плохо от вида крови на лице Изуку. Я смотрю на его опустевшие жизнью глаза и впадаю в истерический припадок, когда кто-то сзади хватает мои плечи и оттягивает назад.       — Де-е-е-к-у-у-у-у! — я ору на весь школьный двор, и все взгляды учеников и остальных учителей устремлены уже не на труп Мидории Изуку, а на меня.       И так отныне будет всегда.

*

      Дома не мог прийти в себя, вернуться в настоящее и принять его таким, какое оно есть. Комнату запер и даже слышать ничего от предков не желал, просто заперся и валялся на кровати, перебирая в голове фрагменты памяти, когда увидел его в последний раз. Я не могу заплакать, на школьном дворе и по пути домой из меня, должно быть, вышли все слёзы, я просто сижу с каменным лицом, думая, что же натворил. Я вспоминаю, как сам неоднократно говорил ему спрыгнуть с крыши и меня пронзает укол осознания. Я опускаю веки, дрожащими руками закрываю своё лицо, тру больные мигренью виски двумя пальцами и смотрю на чёрное небо в окне. Мои кисти рук горят, мои уши и щёки не могут перестать быть красными и такими горящими. Это все думают обо мне — все проклинают меня за это недоразумение. Называть смерть недоразумением, вообще-то в моём положении — весьма грязно. Хотя, я всегда был таким. Я зависаю, думая о взгляде Деку. Кусаю губы, ощущая, как солёные слёзы сквозь веки прорываются и накрывают и без того болящие от жара щёки. Всё-таки, выплакал ещё не всё, наверное, так даже лучше, ещё осталось во мне хоть что-то человечного? Я закусываю костяшки кулака, чтобы не взвыть на весь дом. Это всё моя вина… Лежу без возможности заснуть, только и думаю о виде Мидории на том асфальте, покрытом кровью, на которой сверкает солнечный свет. Солнце на твоей крови… так играло… своими бликами… потому что ты сам был солнцем… Что ж, если ты солнце, тогда я — туча, закрывшая его своей тьмой. Я плачу, зарывшись лицом в подушку. Не могу остановиться, никак не взять себя в руки. Кацуки Бакуго не вернётся после такого, его больше нет. Изуку Мидории больше нет, и единственное хорошее, что он когда-нибудь сделал, это — забрал с собой этого плохого парня. Потому что я не умею ничего, кроме как оскорблять других и за их счёт казаться более величественным. Почему? Почему я такой идиот?..       — Прости… — я могу сказать это лишь пустоте своей комнаты и души.

*

      Мама не обняла меня, не поцеловала в макушку, как обычно бы кинулась делать первым делом при нашей утренней встрече. Наверное думает, что я очень страдаю, что аж не до тактильностей. Она права, у меня такая понимающая мама… Ставит передо мной тарелку блинчика с рыбой, я только заворачиваю его с собой, потому что аппетита нет от слова «совсем». В коридоре смотрюсь в зеркало, примечая, что сегодня смотрюсь в него впервые, потому что в ванной даже не стал делать этого, не стал расчёсываться, и разглядывать своё неотразимое отражение, как ранее было всегда.       Мне не верится, что всё это правда. Это… так не натурально. Я хотел, чтобы это был тяжёлый сон. Этого не может быть… Деку… Да чтобы Деку действительно так поступил?! Почему ты оказался таким слабаком, Мидория?!       Мама сегодня не говорит добрых слов. Наверное, до неё просто дошло, что главным виновником являюсь я. Наверное, Инко позвонила и всё объяснила. Всё. Со слов преподавательского состава, со слов остолопов-одноклассников. Гниль. Сплошь и рядом нас лишь гниль, готовая предать при первой возможности. Я больше не верю никому… Я бы… поверил только Мидории, потому что этот придурок просто не был способен на плохие поступки.       По пути в школу на дороге встречаю двух одноклассников, которые, увидев меня, просто помахали и пошли дальше вдвоём. Что?..       — Эй, придурки, меня чего не ждём?! — я присоединился к ним внаглую, пристраиваясь между.       Их диалог живо закончился, наросла напряжённая пауза.       — Чего молчим?! — я хмурюсь, осматривая двух идиотов.       — А что говорить-то? — спрашивает один из парней, смотря прямо мне в глаза.

— Бакуго, как спалось? — голос Мидории позади меня кажется скользким и язвительным.

      Меня продирает ледяной пот, я оборачиваюсь, оглядывая пустую дорогу, а потом переглядываюсь с одноклассниками, вопросительно осматривавшими меня.       — Бакуго, что с тобой? — равнодушно спрашивает второй одноклассник, почёсывая голову. — Идём скорее, а то опоздаем.       Просто показалось…       — Да-да…       В груди не унимается боль. На уроке вдобавок к тому начинает трещать голова, приходится увидеться с медсестрой, смотрящей на меня укоризненно и осуждающе. Она не даёт мне одну таблетку, как делает обычно, а кидает целый упаковочный блистер, с раздражённым:       — Возьми одну.       В её тоне явно слышится добавочное «и проваливай» в конце предложения. Что ж, я не лыком шит. Я неаккуратно рву упаковку, как маленький личный протест против такого обращения со мной, неприятно оглядываю молодую медсестру, искренне не понимаю её отвращения к себе. Ухожу в столовую, попросить водички. Даже повариха смотрит куда-то сквозь меня.       — Мальчик то, что упал вчера, умер, да?       Я давлюсь водой, долго пытаясь откашляться. Вопиющая бестактность! Ведь его портрет повесили в центре школьного фойе, и первым что видят школьники, заходя внутрь школы — его улыбающееся лицо. Его улыбающееся лицо — то, что я вижу теперь каждую минуту. Иду по пустому коридору, получая пронзающий взгляд охранника в спину и ощущаю, как не хочу возвращаться в класс.

— А, так значит, спалось нормально. Надо исправлять, — снова этот скрежет где-то рядом. При чём не просто скрежет, это явно голос Деку!

      Я делаю медленный круг вокруг своей оси, прокружившись в пустом коридоре. Никого нет. Да что за хрень?! Сердце неспокойно забилось пуще прежнего. Я набрал в лёгкие как можно больше воздуха из-за подступившей из ниоткуда тревоги. Что же это?..       Со мной сегодня здоровались умеренно и очень принуждённо, осматривая совершенно иным — каким-то неодобрительным взглядом. Да что там, тональности голосов казались язвительными, порой, издевательскими. Я никогда не видел такого, такой наглости. Вчера я сказал себе, что Кацуки Бакуго, который довёл Изуку Мидорию… который поспособствовал, чтобы Изуку Мидория… в общем. Не доводил я его до суицида! Он просто слабак! Просто он размазня! Я виноват?.. Я виноват… Я виноват. Будь честен хотя бы сам с собой!

— Вот именно, Бакуго, почему бы тебе не быть честным хотя бы с собой… — едко фырчит Мидория.

      Нет, Мидории здесь нет. Лишь этот голос… Это что? Я схожу с ума что ли? Так быстро? Ха-ха. Кто из вас, ублюдков, пародирует голос Изуку? Это же ты, да?! Я максимально скалюсь, вглядываясь в одного из своих вечно сопровождающих одноклассников, уверовав, что это точно он.       В свою защиту, он прячется за другим, завязывается неприятный диалог, в котором меня оскорбляют, называя ненормальным.

— Ты просто ненормальный, если тебе уже голос Мидории слышится, хотя не удивительно, учитывая, что в его смерти виноват только ты!

      Это настолько больно, что я храню обет молчания до конца учебного дня, будто бы принимая сказанное. Сижу на уроках тише воды и ниже травы, каждый из учителей видит свой долг, чтобы раскритиковать любое моё действие — позу сидения, насупившуюся осанку, неправильный ответ, да даже молчание! На меня сегодня наехали за молчание, мол, необычно, что эта ситуация заткнула меня. Я, конечно, не психолог, к которому меня, естественно вызывают после уроков, но мне уже кажется, что взрослые ведут себя сейчас хуже меня самого. Деку… Прости. Я виноват, да! Виноват! А теперь живо прости меня! К последнему уроку я смирился в своей вине, ведь весь день только и анализировал произошедшее и то, как к этому всё пришло.       На перемене я вышел из класса и убежал в фойе, смотреть на фотографию Мидории, где были приложены белые хризантемы и красные ликорисы — цветы-подношение умершим, и написана речь от лица его матери, как благодарность данной школе, отчего я окончательно выпал. Благодарность? Этой школе?.. За что? За этих гнилых учителей?! За этих гнилых учеников?! Ты… Ты ушёл из класса и никто даже не попытался остановить тебя! Никто из них! Ты был им всем безразличен! А я так и сказал тебе, ещё с самого детства я пытался донести до тебя эту мысль, я пытался закалить тебя… Деку! Чёрт! Сердце болит. Охранник чуть ли не смеётся над моими страданиями, видя, как я хватаюсь за грудь, и хватаю недостающий в лёгких воздух; меня он раздражает. Взбешивает настолько, что хочется зарядить ему своим взрывом по самое не хочу, но не буду. Смирившись с собственной беспомощностью перед этим наглецом, сую руки в карманы, пытаюсь избежать взглядов и от учеников, бродивших по этажу, возвращаюсь в класс.       Урок прошёл в том же кабинете, где вчера и пронеслось тело Изуку камнем вниз с крыши. Я не мог оторвать внимания от того окна, где вчера показался силуэт Мидории. Мне правда жаль…

— Тебе правда жаль? — переспрашивает голос Изуку.

      Я всколыхнулся от резкого покалывания где-то в затылке, мгновенно выпрямил спину, медленно вожу глазами по всем ученикам в классе, пытаясь вычислить, кто и как это сделал. Это настолько жутко, что колени дрожат, чего раньше никогда не происходило. Я нервно кручу ручкой туда-сюда, периодически сверяю стрелки часов, с нетерпением ожидая, что большая стрелка окажется на двенадцати, отпуская всех домой, а меня на мой первый приём к психологу. Кто бы мог подумать… Почему я? Потому что меня сдали все эти придурки? Потому что они сказали эту заветную фразу, которой я бросался в Мидорию? На счёт суицида. Неужели только из-за этого? Мне не нужна помощь. Мне вообще ничего не нужно, только домой, подальше от всех желчных лицемеров. Я крайне недоволен, и не хочу ни к какому психологу, хочу стушеваться в тумане, чтобы никто не тревожил; хочу побыть один. Не хочу ходить в эту школу, где всё теперь будет напоминать о моём… грехе? О моей вине? Не хочу быть здесь. Они вечно смотрят на меня, думают, что я не вижу этого? Почему? Может, им жаль меня? Кстати, наверное, так и есть… Им просто жаль меня, потому что это ведь я виноват в смерти Изуку Мидории… Это ведь я виноват, и на мне не поставят за это крест. Нет, меня уже похоронили где-то рядом с ним. Со мной все общаются крайне нехотя и обрывочно, не желая продолжать диалоги. Сегодня я понял, что не хочу больше приходить сюда. Все эти одноклассники, ранее так почитающие мою компанию и чуть ли не поклоняющиеся мне, сегодня показали себя настоящих.

— Популярность может угаснуть в любой момент, да?

      Да кто это, чёрт возьми, говорит?! Я ощущаю саднящую боль в груди, сердце моё будто полосуют острыми лезвиями, я сжимаю зубы, чтобы не пискнуть, не привлечь ещё больше внимания. Смотрю на учителя, который отвернулся от класса, и на секунду жмурюсь, потому что боль неимоверная, и, кажется, одной таблеткой от головной боли сегодня не обойтись. Внутри так болезненно, что каждый вздох приходится тянуть медленно и осторожно, чтобы не повредить ничего внутри. Закрались мысли, будто я сейчас умру, будто я смертельно болен. Я поджал губы, сильно прикусив их. Больше не могу терпеть, я сейчас разорвусь! Как больно!       Звонок, я распахиваю веки, рука держится за грудь, а все из класса начинают резать тишину своей болтовнёй и сборами школьных рюкзаков и портфелей, чтобы как можно скорее убежать домой или на прогулку. Всё происходит так быстро и хаотично, ведь я ещё не успел прийти в обычное состояние. Никто не обратил внимание на то, что я остался один, учитель, удаляясь из класса оповестил напоследок:       — Как будешь уходить, не забудь попросить кого-нибудь закрыть класс.       И он ушёл. Эта наглая ухмылка, это неприятное лицо. Да ты же сам смеялся над Изуку… Как ты смеешь сейчас так смотреть на меня?! Я сижу один, слыша, как сквозь открытое окно доносятся звуки радостных учеников, отправляющихся куда-то вместе шумными компаниями. На улице светит солнце, я смотрю на окно, садясь на парту, самую близкую к тому самому окну, где увидел Деку. Я сажусь за чужую парту, опускаю голову вниз, руки мои тоже безвольно болтаются. Я ничего не хочу. Не хочу я к психологу… Снова внимаю на окно, там всё ещё ярко светит солнце, потому что на небе не облачка. Веки опускаются сами, а из-под них вырываются слёзы. Я ещё не всё выплакал, надо же! Не могу перестать вспоминать, как это тёмно-зелёное пятно постоянно сопровождало меня по жизни. Как он счастливо и искренне улыбался, протягивал свою руку в любой подходящий и не подходящий момент. Мидория был так наивен и… слишком прекрасен для этого мира. Я не хотел, чтобы он умер! Я просто хотел, чтобы он уже перестал зазнаваться и мечтать о недосягаемом! Я просто… Ну да. Я хотел один пойти в ЮЭЙ, и я до сих пор не вижу ничего страшного в моих словах «в этом году из нашей школы в ЮЭЙ поступлю только я», у нас в городе и стране просто завались различных старших школ и академий. Тебе было бы не стать героем, ни при каком из раскладов, Мидория. Я не знал, что мои слова так задевают тебя. Я снова опускаю голову, пытаюсь успокоить этот поток бессмысленных слёз, потому что я не вижу в них никакой ясности — просто солёная вода, струящаяся из глаз, зачем и почему это вообще происходит? Я знаю физические факторы, но почему вот сейчас, в эту минуту, я реву, и не могу остановиться?       Мой всхлип такой громкий, что меня воротит от самого себя. Приподняв голову с пола на парту, я вижу красные кроссовки. Знакомые красные кроссовки. Сердце! Опять закололо, моя челюсть ошарашено опускается, потому что на парте сидит Деку, по-дурацки улыбается; совсем не как всегда! Эта улыбка полна чего-то неприятного, злобного и отталкивающего. Брови у него сведены вместе, от милости этого парня не осталось ни черта. Чего?..

      — Каччан, как ты? — это голос Мидории.

      Мидории, которого я когда-то знал. Мидории, который вчера спрыгнул с крыши и разбил себе голову, насколько я знаю, у него произошёл разрыв многих органов, а ещё переломы ключиц и кости правой руки, на которую он приземлился. Передо мной сидит на корточках Мидория, который вчера умер. В своих привычных красных кроссовках, в той самой школьной форме, но лицо у него, отнюдь, иное. Оно не такое восхищённое и милое, каким я привык его помнить.

      — Каччан? — сипит Изуку.

      Он едко улыбается, обнажая зубы, а потом со рта стекает первая дорожка крови. Если всё это время я просидел в оцепенении, то сейчас просто не могу выдержать, подрываюсь со стула, чуть ли не запинаясь в собственных хаотичных движениях, еле-еле сохраняю равновесие. Вторая дорожка крови со рта Мидории. Деку закрывает обзор на свои зубы, я понимаю, что он сделал это, чтобы кровь, скопившаяся во рту не вылилась огромным потоком. Но она начинает литься из носа. Это всё не правда. Не правда!       — Деку! — мой голос надорван хрипотцой, я всё ещё не могу прийти в себя.       Как такое может быть?! Тебя нет! Тебя нет! Ты умер вчера! Я стою напротив его сидящего силуэта, у которого на лице растекается красная, пугающая всех собой, красная жижа — кровь. Её становится больше. Я вспоминаю вчерашнюю лужицу, которая бликовала под его телом. Это всё не может быть правдой, это просто ведение, мираж, сущий кошмар. В ушах становится шумно — там в капиллярах со всех сил долбится кровь из-за стресса, живот предательски скрутило также, как и вчера при виде умирающего Деку. И сейчас я снова вижу это… по сути, снова умирающий Деку?       — Деку… — я хочу проверить, ответит ли мне это видение, или нет.

            — Как тебе спалось, зная, что я не вернулся домой и сиганул с крыши по твоей просьбе, Каччан? — в одно мгновение вся кровь пропала, остался только привычный мне образ Деку, правда, слегка жутковатый своей непривычной ухмылкой.

      Боже… Я так виноват! Грудь просто разрывается от внутренних пыток, наверное, я и сам так скоро откинусь, не выдержав этих мучений. Но даже так… я уверен, мучения Изуку перед смертью были в сто раз сильнее, особенно этот предсмертный хрип: он был полон надежды вдохнуть капельку воздуха, показывая, как сильно он хочет продолжить эту жизнь, вобрать в себя ещё немного воздуха, перетерпеть эту боль, вернуться в нормальную жизнь и попробовать снова. Этот предсмертный хрип, после которого изо рта потекло много крови, а грудь больше не вздымалась. Меня потряхивает от страха, который расползся по всему телу и занял каждую его частичку.       Сам не заметил как, но разрыдался, кинувшись к его кроссовкам, опустив голову в парту. Громко, навзрыд, впервые со вчерашнего происшествия завыл, самое что ни на есть, волком, неистово долбя кулаками по чужой парте.       — Мне так жаль! Так жаль! Прости меня! — я не могу контролировать себя сейчас.       Всё что я могу — лишь обжигаться ядовитым чувством глубоко-осознанной вины, и порицать себя за это.

      — Ты убил меня, — закричал Мидория где-то над левым ухом. — Ты убил меня! Ты не герой, ты — убийца!

      Эта мысль растоптала меня. Я резко отставил плач, моего плеча коснулась чья-то живая рука, я опешил, поднял голову с парты и перевёл взгляд на учительницу по литературе, которая пришла сюда из соседнего класса на мои дикие вопли.       — Бакуго Кацуки, верно? Что с тобой случилось? Дорогой, идём, мне нужно закрыть кабинет, тебе не нужно сидеть здесь одному. Уроки уже закончились? Может, тебе стоит зайти в мед. пункт или к психологу?       Психолог… Я огляделся по сторонам, образа Деку больше не было рядом. Я как-то облегчённо выдохнул. Даже грудная клетка больше не разрывалась от боли. Я посмотрел на учительницу, которая чистосердечно поинтересовалась моими делами и мне стало значительно легче. В этой школе ещё остались хорошие люди.       — Простите, я просто устал… — пролепетал, поднимаясь со стула и аккуратно задвигая его так, как стоял до этого.       Всё-таки парта чужая. Ещё раз кидаю взгляд на окно, силой воли заставляю себя забрать рюкзак и покинуть класс. А пока иду к психологу, меня разрывает внутри из-за чувства вины. Деку… Ты не был куском дерьма. Ты не был кретином, идиотом, придурком. Ты не был беспричудным лохом. Прости меня за эти слова… Ты не был таким. Ты был достоин жить, я так не прав. Я такой кретин. Я не могу простить себя за это. Как мне простить?.. Прости меня! Я не хочу говорить об этом с психологом, не хочу! Никак не выходит образ Деку из головы. Его улыбка. Восемь крупных точек-веснушек, симметрично расположенных на щеках. Слегка кудрявые тёмные волосы. Высокая тональность голоса, неуверенная речь, но всегда огромная уверенность и желание помогать другим. Он бесил меня этим, но он просто был хорошим человеком. Я убил хорошего человека. Я убил его. Я убийца? Мне теперь никогда не стать героем, да?

*

      С психологиней я не болтал, только коротко отвечал на задаваемые вопросы, в основном, пришлось много врать, чтобы не выдать своё настоящее состояние. Мне нужна помощь? Вы все думаете, что мне нужна помощь? Нет! Мне не нужна помощь. Мне нужен лишь факт своего прощения, только… как мертвец может простить? А что, если заявиться на кладбище… В фойе оставили адрес его семейной могилы. Мне просто не передать словами, как это тяжело — понять, что в семейной могиле семьи Мидории первым, ушедшим на тот свет, стал самый младший по возрасту — ребёнок. Я убийца…       Открываю дверь дома, мама с папой спрашивают, как у меня дела. Я вижу её взгляд, полный разочарования и упрёка, и мне больно от этого. Отец же, напротив, смотрит с жалостью.       — Как вы думаете, как у меня могут быть дела? — огрызаюсь с грубостью, не желая дальше продолжать и торпедой залетаю в свою комнату, где запираюсь и думаю только о Деку, которого увидел сегодня.       Захожу в телефоне на его страницу в соц. сетях, все написали столько поминальных комментариев, как им жаль.

Запомните это лицо: это он довёл Изуку до самоубийства!

      Ну вот: какая-то крыса с левого аккаунта отправила мою фотографию с такой подписью, завтра мне обеспечено ещё больше внимания? Сука… Вам не жаль его. Вы все врёте. Никто из вас никогда не защищал его! Ни от меня, ни от кого-нибудь другого! Его защищал лишь я, от его бредовых фантазий!       Не спится. Глаза в потолок. Два часа ночи. Устал, но сон не приходит.

      — Как вообще убийцам спится, расскажи? — голос Деку вынуждает меня повернуть голову в его сторону.

      Стоит, опираясь руками о письменный стол. Как всегда — в своей школьной форме и красных кроссовках.       — Никак, — с тяжёлым придыханием отвечаю я.       До меня доходит, что я сейчас имею отличную возможность сделать то, что так сильно беспокоит меня.       — Деку! — быстро усаживаюсь на кровати, в темноте проглядывая его чёткую фигуру.       Он невинно улыбается.       — Прости меня! — снова срываюсь на плач.       Потому что я не могу не плакать, осознавая, что этот добрый, самый честный и самый бескорыстный из всех тех людей, которых я только встречал в своей жизни, сейчас умер, и всё из-за моих же слов. Всё из-за моих призывов и агрессивных попыток сломать его все эти годы. Это всё из-за моего целенаправленного жестоко отношения к нему, ни разу не дружеского, как могло бы когда-то случиться. Я потерял тебя… Я убил тебя! Чёрт! Я потерял такого человека, я не знал, что лишь ты в этой змеиной норе являешься настоящим.

      — Нет, — брезгливо отвечает Деку, морща лицо и расходится в презрительном, оглушающем смехе.

      Он смеётся всё сильнее и сильнее, громче и раскатистее. Он не контролирует своё безумие, хватается руками за грудь, видимо, очень весело, что аж воздуха не хватает. Какой, к чёрту, воздух, если его вообще нет?..       — Прости меня… — шепчу сквозь его хохот. — Прости же…       Изуку останавливается. Опять этот хрип, как перед смертью, и силуэт живо пропадает из моей комнаты, оставляя меня в одичалом одиночестве.       Я так и не смог заснуть после этого кошмара.       Как и подозревал, в школе всё стало только хуже: на моей парте я застал начирканное синими чернилами «сдохни» — мою любимую фразу, которую я постоянно отсылал к Изуку. Пока дошёл до класса и школы, услышал за спиной столько едкостей и оскорблений, сколько, наверное, за все эти годы не говорил. Но я же не заслужил всего этого?.. Я не собственноручно убил его, я не убийца! Липкие взгляды, грязные фразы, напряжённая атмосфера. Мне так тяжело, что сердце готово разорваться, лишь бы перестать испытывать эту пытку. Не может быть… Неужели… Нет! Снова озарение: так и жил Изуку Мидория. Он каждый день приходил в школу, выслушивая тонну унижений, терпя эти издевательские тоны и оскорбления своей главной мечты — стать героем, даже не имея причуды. У него ведь даже причуды не было… Каждый день Изуку Мидория приходил в школу, возведя вокруг себя крепкую стену, не пуская эту чуму насмешек к себе слишком близко, чтобы не сдаться. Каждый день пытался игнорировать чужие нападки, и при этом ещё погружался в учёбу, погружался даже в изучение чужих причуд, ведя свои тетрадки. Хах, это что получается… Мы теперь с тобой меняемся местами?.. На парте, кроме как «сдохни» ещё написано и «убийца», что окончательно выводит из себя. Я испытываю полное нежелание находиться здесь и сейчас, среди всех этих моральных уродов. Я иду из класса вон, слыша вдогонку:

— Сдохни, — множество голосов звучит позади меня, и кажется, там затесался даже голос Деку.

      Стираю слезинки пиджаком, расправляю плечи и ухожу из школы. Вам не сломать меня. Ни за что! Идите все к чёртовой матери! Никто не останавливает.       Я увидел адрес, где находится семейная могильная плита, и поехал в нужное место. Я не куплю цветов, у меня нет денег, да и разве я могу этим веником хоть как-то повлиять на то, что уже произошло? Долго еду на метро, иду пешком, оказываясь на окраине, захожу на территорию кладбища. Там много людей, видимо, сегодня несколько похорон. Я смотрю на карте примерное расположение мест семейных захоронений и медленно плетусь, не выпуская руки из карманов. На кладбище неприятно холодно, звонко плачут чужие люди над своим горем, небо здесь темнее обычного, да и атмосфера сама по себе — угнетающая.       Я нашёл нужную надгробную плиту и смотрю на фотографию Деку, точно такую же, как и в фойе — сделанную для школьного альбома в прошлом году. Там он ещё младше, ещё улыбчивее и менее сломлен жизнью и моими нападками. Я ужасный человек. Я полностью принимаю свою вину, она рвёт на части всё живое, что есть внутри. Опять беспощадно горит от жгучей боли грудная клетка.       — Прости меня, Изуку.       Он не появляется. Больше никогда не появится рядом. Деку умер. И в этом виноват лишь я. И если бы я только знал, как я могу искупить эту вину…

— Ты знаешь, — отвечает Деку.

      — Что?! Ну что мне сделать?! — я кричу, глядя на его фотографию. — Что мне сделать для тебя… Я так виноват!

— Ты же понимаешь, что тебе не стать героем, да?

      Эта насмешка, этот тон и сама суть сказанного. А мы ведь действительно поменялись местами… Как же так произошло?

— Ты же прекрасно знаешь, что случается с теми, кто переживает тоже самое, что и я…

      Я впервые за двое суток выдаю смешок.       — Ты на что намекаешь?! — рычу я, оборачиваясь вокруг себя, и надеясь застать его самодовольное лицо где-нибудь рядом, но Деку готов подарить мне лишь свой, непривычный, но чарующий чем-то зловещим, голос.

— Сдохни, Каччан.

      В смысле…? Как ты можешь такое говорить?!       — Что?! — щёки надуваются, кисти рефлекторно сжимаются в кулаки, слегка заискрившись.       Не передать словами, как это мерзко слышать. Как это… несуразно.       — Что ты сказал?!       А может, мне всё-таки показалось? Не мог Деку мне такого сказать. Ведь Деку теперь вообще ничего не может сказать, его прах сожжённого, мёртвого тела сейчас лежит в семейной могиле, напротив которой я стою, и пускаю всё новые и новые слёзы, выйдя из-под контроля своих чувств.       — Ты никогда не сказал бы таких слов…       Я растерян и обескуражен, вдавлен в землю собственной беспомощностью. Все эти годы собственноручно топил Изуку в своей грязной желчи унижений, выматывая и изводя до самой глубины человеческого отчаяния, которое только имеет вероятность существования. Я собственноручно вырыл эту могилу своими руками, замарав их в грязи и крови по самый локоть. И сейчас, получается… собственноручно, всеми этими годами упрёков и нервотрёпок я привёл себя сюда — к началу чего-то ужасающе жестокого, сделав Деку таким. Потому что он бы ни за что не сказал мне этих слов по своей кристально чистой и наивной воле.       Это мне сейчас сказал не Деку, это лишь отголоски моей почернелой совести и вины.       — Нет…       Я никогда не восприму эти слова, как призыв к действию.       — Я не ты, я не слабак!       Я верю в это всем своим ноющим от бесконечных болей сердцем. Что ж такое? Слишком больно. Мне нужно к врачу… Мне точно нужно к врачу!       И пока я не посетил поликлинику, где при осмотре врач не нашёл отклонений в работе сердца, я просидел дома двое суток. В сообщения стучались одноклассники, язвительно пытаясь узнать, не откинулся ли я от чувства бесконечной вины и собираюсь ли возвращаться (намекая, что лучше не надо). Но сейчас, стоя перед зеркалом в прихожей, смотрел на усталое лицо, ведь я почти не спал, а если и спал, то слишком прерывисто, просыпаясь после очередного кошмара и ещё долго пытаясь вернуть сбитое дыхание в норму, стирая с лица холодный пот, и переворачивая влажную подушку на другую сторону.       После того, как Деку ушёл — я бесконечно разбит внутри. Я не ненавидел его, я… Напротив, очень даже приятно было видеть, когда после очередных издёвок он возвращался, показывая этим свою силу воли. Зачем ты послушал меня? Ты никогда не слушал меня. Зачем ты это сделал? Небольшие мешки под глазами, которые были бы гораздо более заметны, если бы не мамина глицериновая причуда, держащая кожу в идеальном тонусе, печальные, вечно влажные красные глаза, опавший, безразличный взгляд с нахмуренными бровями. Загребаю волосы руками, как дикарь какой-то, пытаясь немного уложить, но они по-прежнему остаются растрёпанными. Оглядываюсь на маму с полным отчаяния взглядом:       — Мам… Я не хочу туда…       — Не начинай. Не забудь зайти к психологу и рассказать, как проревел эти два дня, не выползая из комнаты, она должна как-то помочь тебе, — у мамы голос не мамы.       Он ожесточённый и грубый. Она разлюбила меня за то, что я довёл своего одноклассника, и по совместительству сына её хорошей подруги, до смерти. Она видит во мне убийцу и отъявленного мерзавца, и я даже понимаю её, ведь это я в свои четырнадцать довёл его до этого решения уйти из жизни, я всё прекрасно понимаю! И боль в груди от этого только растёт — от того, что даже она — родная мать, отвернулась от меня в этот тяжёлый момент. Мне так плохо… Что мне теперь делать? Как теперь жить?       И я нехотя ползу в школу.       Всё повторяется: изо дня в день, все они упрекают меня. Никто не забывает об этом, думают — я бесчувственный кусок плоти, не способный на сожаление? Я не способен на раскаяние? Я… не способен встретить Мидорию-сан, не способен глядя ей в глаза высказать слова о сожалении, просто потому что она не примет их, мои жалкие слова, какими бы обдуманными они не были, никак не воскресят его; она больше не обнимет Изуку, никогда, и это лишь моя вина.       Фотографию Изуку убирают из фойе спустя неделю после инцидента, и это хоть как-то облегчает страдания, когда я захожу в школу. Больше я не вижу его лица. В школе уж точно. Зато дома… Он застаёт меня всегда в самых неожиданных местах. Когда я почти сплю — на моей кровати. Когда я пытаюсь сделать уроки — у рабочего стола. Появляется рядом даже когда я лежу в ванне, иногда думая, что лучшим решением сейчас будет полностью погрузиться под воду и больше не выныривать, и я так и делаю, но в конце концов истерично высовываю голову из воды, долго пытаясь вогнать недостающий воздух в горящие лёгкие. Как же, чёрт возьми, больно! Я не могу дышать! Это так больно! Почему это так больно?! Тебе было также больно, чёрт! В ванной не видно моих слёз, но они присутствуют. На лице, на руках, уже растворились в воде.       Я не понимаю, как у него хватило духу? Я не понимаю, как он терпел все эти унижения из года в год, не ломаясь, и при этом улыбаясь, оставаясь открытым миру? Почему ты такой?..       Я пытался вывести Деку на диалог неоднократно, когда он появлялся рядом, но Изуку, по каким-то особым причинам, больше не имел никакого желания отвечать мне. Только смотрел своими изумрудными глазами, пронзая всю мою суть. Один его взгляд заставлял сердце сокращаться, принося колющую боль.       — Прости меня, — говорил я каждый раз при его появлении, в ответ слышал только язвительный смешок.       Он не простит, ведь его больше нет. А у меня просто поехала крыша, и я почему-то чётко это осознаю, но сделать с этим не могу абсолютно ничего. Пойти сказать о том, что я вижу призрак Мидории нашей психологине? Мда уж, меня запрут в психушке, отравляя чем попало. Мысль, что меня могут запереть одного в четырёх белых стенах преисполняться в своём безумии, вместо уютной домашней обстановки, заставила меня засмеяться. А какая разница где я буду сходить с ума?!

— Сдохни, — опять голос Изуку оказывается максимально близко.

      Стоит над моей кроватью, когда я уже почти заснул. Я это заслужил. Мидория при своих появлениях говорит только одну фразу, и каждый раз меня едва не выворачивает от не присущей, его ангельскому голоску и безобидному виду, жестокости выговоренных слов.       — За что ты так со мной?       Мне не жить. Мне никак не жить эту жизнь, зная, что я собственноручно уложил его в могилу. Мне никак не жить, зная, что главным виновником был я. Я хочу раствориться в ночной тишине навсегда.

*

      В школьной столовой со мной больше никто не садится, да и вообще все стали обходить стороной. После того, как я два дня провёл дома, показав им свою спину, поставив для метания ножей подростковой жестокости, я показал, что на самом деле слаб. И всё пошло по наклонной. Я не заметил, как медленно, но верно, сам превратился в Деку.       За спиной ненавистные шорохи, оскорбления и усмешки, обвинения в виновности и издевательства над моим достоинством, которое неизвестно как, но уже кануло в лету; думаю, под грузом тяжести собственной вины и нежеланием бороться с чужими обвинениями, потому что бессмысленно бороться с тем, кто прав в своей сути, здесь враг всем только я. Это произошло именно тогда, когда я впервые проигнорировал чужое оскорбление в свой адрес, и теперь это никак не остановить, они поняли, что я слаб. Что больше не воспользуюсь своей взрывной силой, хотя бы потому что у меня теперь нет права её использовать, я даже никогда не смогу стать героем с такой характеристикой, не поступлю в ЮЭЙ, не буду помогать людям; как помогать им, когда сам когда-то угробил человека?..       Я ем еду, не чувствуя вкуса и не имея желания, лишь для того, чтобы не валиться с ног от усталости, потому что за последнюю неделю я забил на все свои тренировки и домашние упражнения, и стал полностью пассивен в своих желаниях. Я не хочу ничего. Я даже… не хочу жить.       Предпоследний урок, тот же кабинет, то же окно. Зачем ты ушёл? Зачем ты всё это сделал? Зачем я всё это сделал? Я полностью потерян в ситуации, не различаю, кто действительно виноват — ругаю то себя, то Деку. После звонка я снова остаюсь в классе единственным, думая, как же сильно не хочется идти на консультацию психологини. Я снова оказываюсь на парте, на которой впервые встретил призрак Деку, что начал измываться надо мной с неделю назад. Я жду его прихода. Тру болезненно-ноющие виски, ощущаю новый приступ сердечной рези, пытаюсь сделать дыхательную гимнастику. Это просто такой этап в жизни. Что? Я правда подумал, что я хочу…

— Сдохни, — Мидория сидит напротив, прикрыв глаза и счастливо улыбаясь.

      Я хочу его ударить, крышу знатно сносит от этих вечных издевательств, и видений этого доброго лица, уж слишком бесит, уж слишком неправдоподобно. Заношу кулак прямо к его тупой ухмылке, а Изуку ловит своей рукой, сдерживает, и я понимаю, что всё действительно очень плохо. Я… слаб.

— Сдохни.

      — Зачем ты это говоришь?! — я снова в истерике, дёргаю руку к себе, поднимаюсь из-за стола, угрюмо и раздражённо глядя в чужие зелёные глаза, которые он только раскрыл.       Они бледнеют за долю секунды, показывая, какие они на самом деле. Милое лицо снова становится той предсмертной гримасой, которую я застал в его смертный час. Снова кровь. Я не выдерживаю, отворачиваюсь, всё внутри меня бурлит, наружу выходит горячий пот и желание схватиться за изнывающую грудину. Мне так больно и так жаль.       — Прости меня, — я никогда не перестану извиняться, потому что чувство виноватости никогда не отпустит.

— Бедный Каччан. Это ты хочешь услышать? — голос Деку впервые произнёс что-то больше зажёванного до нехотя «сдохни».

      — Деку?.. Ты простишь меня?..       Я всё ещё верю в шанс на искупление. Я всё ещё хочу услышать от него слова, что он прощает. С каждым днём мне становится только хуже, планы на будущее крупно пошатнулись и разбились вдребезги, их больше не собрать: мне уже не стать героем. А это была моя главная цель, к которой я стремился ещё с самого детства. Чем? Чем я хуже остальных детей?! Думаешь, я и правда хотел этого? Если ты призрак, ты знаешь, что это не так, не хотел я твоей смерти, никогда!       — Я не хотел, чтобы ты умирал.

      — Я прыгнул с крыши, потому что мне надоело выслушивать это. Потому что в моём классе всегда учился парень, на которого я ровнялся половину жизни, потому что ты был лучше меня. Я прыгнул с крыши, потому что ты был моим авторитетным мнением, а я — всего лишь беспричудным неудачником, правда? Ты взорвал мою тетрадь, ты пошатнул мою же веру в меня своими россказнями о том, что мне не стоит даже мечтать о геройстве, ты, Каччан, решил, что ты имеешь права лишать людей их мечтаний… Я прыгнул с крыши, потому что это было закономерно, и однажды это бы всё равно сучилось, только получилось, что виной всему стал ты. Каччан, я ведь ненавижу себя за свою же слабость и робость, а ты — мой пример номер два, после Всемогущего, сказал, что лучшим решением будет спрыгнуть с крыши, что мне не стоит поступать в ЮЭЙ. Ты ведь знаешь, что я всегда прислушивался к тебе… Каково тебе сейчас? Каччан, у тебя ведь на душе сущая пустота, я прав? Какого тебе сейчас, когда позади тебя звучат голоса других школьников, осуждающе ругающих за эту глупость? Какого тебе терпеть чужие упрёки? Какого тебе обедать в одиночестве? Какого тебе приходить домой и плакать, жалея себя? Какого тебе, когда ты ощущаешь сильное нежелание жить? Я знаю самый лучший из вариантов для решения твоей проблемы! — Деку болтал так долго и увлекательно, что я и вовсе в какой-то момент забыл, что он — просто проекция. Лишь видение.

      Мидория прыгнул с парты на подоконник и кивнул головой вниз. Нет…       — Нет, — мои губы дрогнули.

— Сдохни, Каччан. Я хочу этого.

      Я покраснел от стыда и наступающего приступа бесконечно долгого плача, схватил со своего стола рюкзак и выбежал из класса. Нет, нет, нет!!! Бежал, как только хватило дыхания. Оказался уже где-то недалеко от дома, но туда не хотелось. Чёрт! Почему?! Устало опустился на лавку в каком-то парке, немного размял уставшие плечи и огляделся вокруг: люди не смотрели на меня. Те люди — другие, которые не знают о моём преступлении. Они не осуждают меня, думают, что я — обычный школьник, что у меня всё хорошо, что мне ещё жить всю жизнь и набираться кучу опыта. Они не знают, что я уже не хочу ничего. Подставил руку к подбородку, прикрыв свои губы и надолго задумался о сказанных Мидорией словах. То есть он итак хотел умереть, а я просто сделался виновным для всех?! Нет. Я просто стал отправной точкой. Всё равно, даже если он и хотел, я буквально вынудил его своими словами. Я буквально сам приволок его на крышу и столкнул, злобно рассмеявшись, стоя и оглядывая сверху его труп. Это… Ужасные мысли! Ужасные ассоциации!

— Сдохни, — его голос рушит тишину.

*

      Больше мне было не сыскать покоя. Сон пропал из моей жизни, я был вымотан морально и физически, медленно шагал в сторону школы, потому что мать с отцом отругали за пропуск сеанса с психологиней, опустив меня ещё глубже дна, задев самую болезненную рану:       — Ты виноват…! — сказала она, дальше я не слышал.       Я услышал только «Ты виноват», въевшимся пятном крови эта фраза отпечаталась в сознании так глубоко и неприятно. Иду в школу, дорога размыта из-за ночного дождя, я застал его — от начала и до конца, потому что не смог заснуть. Я не сплю второй день, слыша постоянно в голове назойливое «Сдохни» от Деку, всё внутри мрачнеет, соглашаясь с этой просьбой. А какая разница? Я не вижу смысла ни в чём. Хоть болеть так не будет.       Я терпеливо высиживаю уроки, уговаривая себя прекратить мыслить в таком ключе, повернуть мышление обратно, противясь любому проявлению мыслей о суициде. Оступаюсь с ответом на алгебре из-за несобранности в голове и выслушиваю порицающую речь от учителя, раскатистый смех от одноклассников, естественно, прилагается. Вы все такие жалкие ублюдки… Вы ведь поступаете со мной также, как и с Деку… Я ведь когда-то был среди вас. Вы такие… мерзкие! Все вы!       — Уроды, — недовольно рявкаю я, поднимаясь с места и покидая класс точно также, как и Мидория в тот день.       — Что?! — надулся кто-то из них.       Я не потерял свою честь, ни за что не потеряю. Я поднимаю голову вверх и молча иду к двери, выслушивая просьбу учителя остаться на месте и смешки остальных учеников. В двери, перед тем как окончательно выйти, точно также, как и Мидория, без вещей, я скалюсь со всем своим скопившемся безумием и кричу на весь класс:       — Вы все — моральные уроды!       Это не я довёл Мидорию, это вы все! Это мы все! Ноги куда-то уносят меня. Коридор. Лестница. Пустота школьных общественных помещений — все ученики рассредоточены в своих классах, на своих уроках. Кто-то углублённо читает книги, кто-то отвечает на вопрос учителя, кто-то шепчется между собой или просто переписывается в телефоне. Кто-то живёт свою обычную — привычную жизнь, а я, сам для себя незаметно, прихожу на крышу, которую даже после этого несчастного инцидента так и не заперли, так и не попытались исправить свои ошибки. Видишь, Мидория, твоя жизнь не стоила абсолютно ничего. Никто не поменялся. Они — гниль. Они никогда не поменяются. Я твердил тебе это с самого детства. Я был неправильным учителем, я всё делал молчком, но я просто такой! Как ты не понимаешь?! Я не обязан был всё по полочкам раскладывать! Я просто молча делал то, что было правильно и всё! Не заслужил я этого! Ветерок сегодня слабый, на улице достаточно тепло, я даже решаюсь снять пиджак и кинуть его на выступ, усаживаясь на него, оглядывая снизу место — то самое, где тщательно оттёрли следы крови Деку с асфальтированной дороги. Смотри, Деку — они подчистили все следы твоего пребывания в этом мире. Вот так вот зайдёт в школу незнакомец и никогда не поймёт, что здесь произошла такая трагедия. Никогда.

— Сдохни, сдохни, сдохни. Я хочу, чтобы ты сдох! — с появлением меня на крыше, его голос стал более громким и агрессивным.

      — Я такой дурак, — я улыбаюсь, глядя вниз.

— Сдохни!

      — И тогда ты простишь меня?       Слёзы опять пробегаются вниз по щекам. Во рту не хватает воды, знатно пересохло горло, что при произношении слов губы потом слипаются.

— Сдохни, — он стоит рядом, показывая на свою тетрадь номер тринадцать.

      Я помню, увидел там рисунок костюма, какой бы он хотел иметь, когда станет героем. Честно сказать — хрень полная, безвкусица и в некотором роде плагиат, но… Это была его мечта. А я… я сам растоптал её. А Мидория то не промах, в ответ растоптал и мою, вместе со мной и в придачу. Хороший реванш получился.       — Это из-за тебя мне так больно, да?.. — рука сжимает болезненно-ноющую грудь.       Наверное, отпустит только после смерти. Так нелепо. Так глупо. Я не собирался этого делать. Я не собираюсь умирать! Опомнись! Подумай о… а о ком подумать? О матери, которая пилит меня за моей спиной, а в глаза смотрит вполне осуждающе? О ком подумать? Об отце, который полностью подвергнут влиянию матери, и тоже не хочет меня защитить? О ком мне подумать?! О матери Мидории, которая лишь улыбнётся карме, застигшей меня? О самом Деку?.. Подумать только. Я убил человека. И сам сейчас сгину. Я уже стою на краю и смотрю вниз. Но почему? Почему я должен это делать? О ком мне подумать? О наших гнусных одноклассниках, не поддержавших меня, лишь проклинающих? Они думают, что я — сущее зло, которое способно только разрушать? Ну да, тогда смысла дальше жить явно нет, если мои сверстники видят во мне такого меня… У меня есть огромная сила, с которой я бы мог стать героем и защищать множество людей, стать знаменитым, я так и собирался! Но… чувство вины. Я подумал, что с таким прошлым однажды смогу легко стать злодеем, тоже влиятельным и знаменитым. Ухмыляюсь. Нет, не такой жизни я хотел.       Я оборачиваюсь и смотрю на призрак Мидории, который, судя по всему, очень счастлив моему решению. Он оказывается рядом на выступе. Глаза у него сияют изумрудами, ветер колышет тёмные волосы, улыбка поднимается сама по себе. Крови нет. Злобы нет. Я совершил огромную ошибку. Я не хочу жить, зная, что угробил такое… солнце? Потому что ты был единственным, ослепляющим, ярким солнцем. Ты думал, что всю жизнь ты следуешь за мной, но на самом деле это я шёл за тобой. За твоими прекрасными и героическими идеалами. За твоими знаниями и вечным бубнежом. Это я отодвинул тебя назад, потому что завидовал, ведь если бы у тебя была причуда, ты, скорее всего, всегда шёл впереди, с твёрдо поднятой головой, но никогда не зазнаваясь и не забывая о нашей дружбе. Мне так жаль… Прости меня, Изуку.       — Прости меня за всё, — мой голос дрожит, будто я плакал навзрыд много часов подряд, но это всё просто усталость.       Сейчас ты скажешь «Сдохни» и я в очередной раз вздрогну, а потом… Но Деку не говорит ничего, только молча улыбается. Ради бога, перестань улыбаться! Ты меня… раздражаешь… Даже сейчас ты слишком милый! Перестань! Больше не могу терпеть. Жмурюсь от невыносимой боли в груди, раскидываю руки в стороны и мямлю едва слышно:       — Подтолкни!       Жизнь за жизнь. Мечта за мечту. Я осмыслил. Я понял, что не хочу такой жизни. В этом мире, в этом месте, с таким собой. Я любил себя до нескольких недель назад, когда он ушёл. Я любил себя и думал, что всё делаю правильно, что так я и помогаю ему, и самоутверждаюсь, оставаясь далеко впереди и приближаясь к своей цели — стать самым знаменитым и богатым героем. Пожалуйста, Господи, дай мне в следующей жизни шанс быть лучше… Пожалуйста! Я ждал толчка, ждал удара о землю, момента, когда испытаю все те мучения, которые прошёл однажды сам Мидория, а получил в итоге крепкие объятия. Распахнул глаза — Деку обнимает меня. Крепко прижимаясь, волосы щекочут подбородок, его голова легла на моё плечо. Осязаю целиком и полностью, будто Мидория вполне настоящий. Сердце бешено колотится, мне неловко и непонятно. Обнимет и столкнёт? Коварный! Я тоже кладу руки на его худощавую спину, ощущая под пиджаком его слабость тела — выступающие лопатки. Он не тот, кого я должен был изводить своей мнимой защитой. Он тот, кого я должен был по-настоящему защищать…       — Прости за всё, — я надеюсь, он простит меня.       Жду, когда толкнёт, но никак не может прекратить это объятие. Толкни уже! Толкни меня! Ну же! Отомсти мне, исполни своё желание!       Было неожиданно раскрыть глаза в собственной спальне. Будильник громко пищит рядом с подушкой, я на автомате выключаю его. Непостижимость происходящего заставляет детально осмотреть комнату, а потом и самого себя, в зеркале шкафа в пол. В комнате светло и всё видно, я хожу по ней, пытаясь понять, что вообще происходит. Что это всё было?..       — Завтрак готов! — кричит мамин знакомый раскатистый бас на весь дом.       На лице нет ни мешков, ни вида побитой собаки, не спавшей несколько суток, всё как заклинанием сняло в одно мгновение. Неужели всё это… Не может быть. Это всё не может быть сном… Я ведь тогда… Срываюсь и смотрю на календарь, осознаю, что во сне я не застал ни одной чёткой цифры. Я вспоминаю, что даже адрес могильной семейной плиты не был ясным, а я всё равно как-то понял его. Сон?.. Быстро одеваюсь, кидаюсь вниз по лестнице на кухню, пытаясь понять реакцию мамы, на что она недовольно просит перестать носиться по дому и резво оказывается рядом, потрепав мои волосы, и пытаясь поцеловать в щёку. Это мама! Моя мама, и её вечная забота о своём долбанутом сынке. Это был сон?! Господи… А ведь и правда — сердце не пытается убить меня! Оно не болит, я вообще… его не чувствую? Прикладываю ладонь, и чувствую, как стучит. Фух… Живой, ё-моё. Но как всё это вообще произошло? Как такое вообще приснилось?.. Ах… В голове загорелась лампочка. Я проверил соц. сеть, в которой Изуку был в сети вчера вечером и полностью принял настоящее — это действительно был сон, видение, как угодно, но главное — неправда. Я жадно расправился с бутербродом, при этом бегая по дому собирая рюкзак, услышал от матери множество ругательств, чтобы, наконец, вёл себя нормально, а не как животное. В конце выпил чуть ли не залпом стакан апельсинового сока и даже поцеловал маму в щёку перед уходом, потому что это — моя мама, моя заботливая и любящая, моя настоящая мама… Какую бы я пакость не делал за свою жизнь, она никогда не вела себя, как в моём сне. Она — рассудительная и любящая, но далеко не мягкая, и когда я косячил, то всегда получал, но всё равно не было такого антарктического холода, как во сне… Уфф, на то он и сон — всё по стандартам сущего кошмара.       — Мам, мне пора бежать, люблю! — выбегаю из дома.       Утреннее солнце, цветущая сакура, радостные лица школьников, встречающихся по пути и живо махающих в знак приветствия. Вот уроды, а во сне вы меня ненавидели… Как теперь перестать видеть в вас тех предателей? Хотя… Все люди итак потенциальные предатели, это лишь вопрос времени.       Я всё-таки решил немного подыграть в этом фарсе, здоровался с ними в ответ, но главной моей целью была сегодня не школа, а сам Изуку Мидория.       Я бежал в сторону его дома, набирая номер в телефоне. Деку ответил на звонок встревоженным «Каччан?», и я сказал оставаться ему на месте, приблизительно зная, каким маршрутом он ходит, ведь в начальную школу нас матери водили под руку обоих рядом, и Мидория очень надеялся, что в среднюю мы будем ходить тем же путём вдвоём, однако, я был крайне против, что мне с ботаном возиться? Я раньше думал, что ты — конченый, я вбил это себе в голову. Вбил себе в голову, что я выше тебя, что я сильнее. Я издевался над тобой… Я бегу так быстро, как только могу, дыхание спёрло, как в том моменте во сне, когда я долго не выныривал из воды, пытаясь задохнуться. Я бегу и уже вижу впереди этот сияющий силуэт в чёрной школьной форме. Чем я ближе, тем мне… легче внутри? Нет этой саднящей, уничтожающей рассудок боли, всё буквально цветёт и благоухает. На Изуку сыпятся лепестки со стоящих рядом деревьев сакуры, он смотрит на меня с недоумением и каким-то страхом. Я понимаю. Он боится моей силы, боится, что я сейчас брошусь на него со своим взрывом, как делал раньше постоянно. Этого больше никогда не повторится. Этого не будет! Я вижу его скомканную, натянутую улыбку — он всегда так улыбается, когда пытается уйти от конфликтов — поджимает уголки губ и трясёт ими. Глаза округлились пуще прежнего. Взгляд живой. Изуку Мидория передо мной — живой. Клянусь, если бы в моей жизни были сопровождающие мелодии, то сейчас бы заиграла самая приятная и мелодичная, какая только существует. Я бы не постеснялся звуков нежных девчячьих арф и изысканности струн скрипки.       Я напротив, и первое, что делаю при встрече — падаю на колени. Думайте что хотите — от жалости, от бессилия. Для прощения, только и всего.       — Прости меня за всё!       Да, это — не честная игра — извиняться сразу за всё, ведь по правилам я обязан высказать целый список каждого эпизода в отдельности, но на это не хватит ни дня, ни ночи. Я сжимаю пальцами до изнывания свои колени, и меня заволакивает порыв собственной вины, высвобождающей моё уставшее и грешное тело. Я раскаиваюсь, по настоящему, собственно заручившись этим решением. Я плачу, потому что не могу сдержать всей той боли, что я испытал во сне, ведь все проявления сна были такими… реалистичными? Я будто и правда страдал весь сон от болей сердца, страдал от вины, и волновался за свои не исполнявшиеся в будущем мечты.       — Ч-ч-чего?.. — Деку совершенно не вдупляет. — Каччан… Встань! — ему так неловко и стыдно, что он опускается рядом, пытаясь поднять и успокоить меня. — Успокойся! Всё в порядке, Каччан, что с тобой?! Чем я могу помочь?!       Деку, четырнадцать лет, режим невинного ангела уже включён. Он трясёт моё плечо, берёт под руку и тянет вверх, пытаясь поднять. Я не знаю, что со мной такое, но, видимо, прежний Кацуки Бакуго — тот самый своевольный монстр, которым пугают всех первогодок в средней школе — умер во сне. После него наружу вышел уже другой — и он, не то, чтобы сильно отличается, но явно больше не собирается задирать Деку.       — Изуку, — мои руки легли на его плечи.       Он такой же хрупкий, как и во сне… Деку значительно напрягся от моих слов, а щёки побагровели. Мои, неудивительно, тоже.       — Что? — неуверенно и с опаской вопрошает он.       — Пообещай, что никогда ничего не сделаешь с собой. Всегда есть выход!       Это явно задело что-то внутри парня, он панически отвёл взгляд в сторону, совершенно не ведая, откуда я обладаю такими глубокими знаниями на счёт его психологического состояния, потому что оно было явно близко к срыву, тем более после вчерашних моих слов «Пойди спрыгни с крыши и понадейся на чудо». Спасибо моему сну-видению, потому что я уверен на все сто процентов, что Мидория дома весь вечер раздумывал об этом.       — Чего?! Да никогда в жизни! Ты что такое говоришь вообще?! — оправдания звучат крайне неубедительно.       И он никогда не скажет правды. Никому. Потому что сам себя жалеет за такие мысли, вечно отговаривая. Тяжело быть беспричудным, а вдвойне тяжелее — учиться со мной в одном классе, который изо дня в день припоминал об этом, громко, едко и издевательски. Деку замялся, а я воспользовался, и крепко впился в него, желая почувствовать тоже самое, что и во сне — тепло чужого тела. Это неправильно, и наверное, со стороны смотрится весьма по-гейски и жуть как некультурно, ну и что? Главное, что Деку сейчас жив! Он не умер на асфальте: не издал последний хрип, от которого захлебнулся внутри собственной кровью, не дёрнул рукой, желая схватить уносящуюся вдаль жизнь, из которой решил свалить добровольно. Этот Деку сейчас здесь, я нагло обнимаю его, понимая, что пора бы уже отпустить, но как?.. Он — такой правильный, такой слабый и беззащитный перед этим миром черни и грязи, которая готова порвать его как два пальца об асфальт. Я не дам этому миру уничтожить тебя, Деку! Отныне — я буду защищать тебя правильно, так, как надо. Я сделаю всё, чтобы выбить из твоей башки мысли о самоубийстве, потому что знаю, что тебе тяжело жить и ты уже задумывался об этом. Отставить суицид! В жизни есть много приятных вещей, а нам всего четырнадцать, всего! Мы… да мы нагнём этот мир целиком и полностью! И похрен, что тебе не стать героем, ты можешь не быть «героем» с карточкой-лицензией, зато ты всегда останешься героем внутри, и можешь выбрать другой путь, приносящий людям пользу!       — Всё в порядке, Деку, я больше никогда не скажу тебе злых слов, прости меня за всё, пожалуйста, ради бога, просто скажи долбанное «прости»!       Пожалуйста, я так нуждаюсь в этом!       — Э-э, конечно, Каччан, я тебя прощаю, что бы там не было!       Он весел и бодр. Он жив. Нам на плечи падают лепестки сакуры, я выпускаю его из своих рук и вижу, как мы оба невероятно смущены данным действием. Я смотрю в два его сияющих нефрита и мне реально тепло на душе и в груди. Нет больше боли. Нет больше печали.       — Мы опоздаем на уроки! — опомнился Деку и бережно стряхнув с меня лепестки, махнул рукой, будто попросил следовать за ним.       Я тепло улыбнулся, кивнул и побежал за ним, уступая дорогу вперёд. Я знаю, что ты нуждаешься в том, чтобы хотя бы иногда вырываться вперёд. И я с удовольствием даю тебе эту возможность. Будь впереди, Изуку. Свети, прошу. Не смей угаснуть в этом тёмном мире.       — Что это на тебя нашло, Каччан? — в дороге спрашивает он на бегу, а я только улыбаюсь в ответ.       Я никогда не расскажу ему про этот сон, но теперь всегда буду рядом, чтобы этот маленький, закомплексованный силуэт тёмно-зелёных оттенков не пропал с радаров жизни из-за моих старых, тупых фраз и призывов уйти из жизни. Я всегда буду рядом, чтобы он засиял ещё ярче, потому что Мидория Изуку — имеет право на то, чтобы стать героем, какой бы части жизни это не касалось. Мидория Изуку имеет право жить, а его беспричудность ни разу не делает его плохим или отсталым, она только выделяет его на фоне остальных людей, показывая, что даже обычный человек, не имеющий каких-то суперсил, может быть сильным.