Я, подоконник и тлеющая сигарета

Arctic Monkeys — Do I wanna know?

Сколько можно курить? Которая это уже по счёту пачка? Вторая? А, нет. Третья, вон, пустая валяется возле кровати. Блин, задница жутко болит. Я не могу так больше сидеть. Да и за окном прохладно довольно-таки. Надо прикрыть. Себя. Одеялом. Но он спит на нём так мило. Ещё укутался так по-детски. Подоконник стал моим любимым местом в этой квартире. Здесь можно удобно расположиться, оперевшись спиной о стенку. Открыть створку, и хорошенечко затянуться, чтобы выпустить весь дым и все тревоги в этот ночной холодный неприветливый город. Ненавижу его. Ненавижу эти противно светящие в глаза фонари, их свет, рассеяно пробивающийся сквозь утренний прохладный туман. Ненавижу этих людей, которые в четыре с копейками утра куда-то спешат. Неугомонные, блять, муравьи. Так сложно, что ли, забить на всё? Правда, сложно же. Даже я не могу забить на свои проблемы. Нам надо поговорить. Почему он всё ещё спит? Достаю ещё сигарету. Блин, она последняя. Липкими заледеневшими пальцами кручу колёсико зажигалки. Нельзя больше курить. Утром будет плохо. Не затягиваясь, не поджигая, просто сжимая сигарету меж губ, вытягиваюсь во весь рост под ночным небом этого чёртова города. Тут небо вечно затянуто тучами. Ни одной звезды не видно, даже в редких случаях ясного неба. Вытянуть тело было необходимо. Благо, подоконник позволяет. Он на самом деле много что позволяет. Он позволил Чимину вдалбливать меня в эту шершавую поверхность, когда я решил первый раз остаться у него в квартире. И остался навсегда. Из-за этого самого подоконника. Уж больно мне понравилось на нём сидеть, свесив ножки и смакуя эти вишнёвые сигаретки. Терпеть их не мог. Но ему так нравилась эта блядская кнопка и тонкий тошнотворный запах. Поэтому я больше не покупаю тяжёлые. Только эти. И обязательно с кнопкой. Ему нравится, как она хрустит. Да и мне нравилось, когда он трахал так, что хрустели позвонки. Я не мог отказаться. Почему он никак не просыпается? Лежит так умиротворённо. Будто позабыл все гнетущие мысли и больше не хочет к ним возвращаться. Ну, по сути, он и не хочет. Никогда не хотел. Проснётся и опять начнёт говорить, что ему снился кошмар о тех временах. Он тогда попал в бордель по глупости. Непонятно с кем за деньги ебался. А заплывшим жиром и комплексами уродам нравилось смотреть, как с трудом выжатая сперма в его упругую смуглую кожу впитывается. Не понимаю, как он смог не вскрыть себе вены тогда. Я попал туда тоже случайно. Тэхён решил, это отличная идея, сходить в бордель на мой двадцать пятый день рождения. Юбилей, как-никак. Мы просадили все деньги. И потом я стал с завидной регулярностью просаживать там свой кошелёк и непорочную душонку. Я не помню, как я вытащил его оттуда. Но он так умолял. Я не мог отказать. И потом он переехал в эту квартиру, с видом на этот пропащий город. Серый, мрачный и с тупыми небоскрёбами. Что они вообще могут скрести? Я не понимаю. Я уже задымил всю комнату. А он никак не проснётся. Нам надо поговорить. Каждый раз это заканчивается дракой. Я оттираю полы от крови, а он — мебель. Почему он не просыпается? Я действительно хочу знать? Помню, как однажды мы поссорились на кухне, и он всадил мне нож в плечо насквозь. До сих пор не могу как нормальный человек руку поднимать. Или как после его выпуска с универа, он пришёл на хату весь такой счастливый. А мне надо было поговорить. И я приложил его головой о журнальный столик. Мы его выкинули потом. Кровь въелась в эту дешёвку, потому что он медлил с уборкой. Ну да, с пробитой черепушкой нелегко тряпкой орудовать. Чей это смех? Это я так смеюсь? Боже, как хрипло. Утром точно голоса не будет. Прокурил, да ещё этого города надышался холодного. Надо вставать. Надо его разбудить. Нам надо поговорить. Помню, мы разговаривали в этой самой спальне. Прямо на кровати. Он так остервенело врывался в мой покорный зад, а его взмыленный вид и жестокие слова только больше распаляли. Я плакал. Но ему было всё равно. Я оседлал его и лил слёзы прямо на его охренительные мышцы. Мыл его бешено колотящееся сердце солёной влагой. Не может быть человек таким идеальным. И я взял подушку и яростно прыгая на его члене пытался придушить этого подонка. Тогда не вышло. Мы долго смеялись. А он кончил первым. Проиграл мне. Лампа стояла на прикроватной тумбочке. Где она? Надо же свет включить. Я не вижу ни черта. Странно, что он ни разу не дёрнулся. Наверное, всё-таки не кошмар снится. Он так мило спит. Руки спрятал в одеяле. А спину не накрыл. Простудится же. Я не удержался, пропустил его светлые волосы сквозь пальцы. Почему они такие мокрые? Я правда хочу знать? Даже на руках осталась эта влага. Вроде не так жарко, чтобы потеть ночью. Всё-таки кошмар. Подушкой не получилось у меня тогда, да. И я потянулся и ухватился за что-то твёрдое и крепкое, как мне показалось. Это был идеальный предмет, чтобы отмутузить его наглую рожу этим. Стереть эту ухмылку с его лица. Эх, Чимини, почему не просыпаешься? Нам надо поговорить. Шепчу ему на ухо. Когда-то я пытался его откусить, и теперь возле мочки красуются три шва. Это я, твой белоснежный Юнги. Проснись. Нам надо поговорить. Но у него такое спокойное лицо. Наконец-то. Он никогда не мог успокоиться. Всегда что-то мешало. Мои загоны, неправильно расставленные в шкафу тарелки, разбросанные подушки, халтурно оттёртый от крови пол, научник, неудобное расписание или мой член в его горячей глотке. У него только во сне такое умиротворённое лицо. Не будешь просыпаться? Ну да, как же ты вообще глаза откроешь. Когда они твоей кровью заляпаны, и веки слиплись. Как же ты проснёшься, если я тебя победил? Видишь, я не такой слабый, как ты думал. Я победил. Я убил тебя этой самой лампой. У меня сердце ухнуло в пятки.Что-то с грохотом упало и прокатилось по полу. Я очень испугался этого звука и дёрнулся. Мурашки пробежали по коже. Холодно. Я убил его? Я убил. Это что, опять мой смех? Нет-нет. Я не мог убить. Он так хотел жить. Я не мог отказать. Нет-нет. Снова провожу руками по его волосам. Это кровь. Это его кровь. Нет. Почему ты не просыпаешься? Чимин, почему ты спишь? Проснись. Я заполнил всю комнату дымом. Ну же, отругай меня. Тебе же не нравятся вонючие занавески. Чимин? Нет. Нет. Хватаюсь руками за голову. Такого не может быть. Это сон. Да, это сон. Определённо. Но почему тогда клок волос у меня в ладони, а я не просыпаюсь? Мне больно. Чимин, проснись! Я снова хватаю его за голову, снова чувствую кровь. Шарю руками беспорядочно по его телу. Холодно. Не может быть. Нет. Я убил его. Лампой. Вот куда она подевалась. Укатилась безвольно в угол. Её там не видно. Я сжимал её в руках всё это время? Не может быть. Он не хотел возвращаться. Я не мог отказать. Снова плачу. Почему слёзы так жгут? Прижимаю его к себе. Мне больно. Шарю руками беспорядочно по его телу. Нет. Подрываюсь и всё-таки закуриваю последнюю сигарету. Через две затяжки уже легче. Ненавистный город всё так же мутно блестит фонарями. Муравьи всё так же спешат куда-то в четыре с копейками утра. Пора будить Чимина. Нам надо поговорить. Подхожу к кровати. Он так мило спит. Ещё руки в одеяле спрятал. А спину не накрыл. Простудится же. Трогаю беспорядочно его холодную спину. Но чувствую лишь шершавую льняную ткань простыней и мягкое одеяло. Постель пустая. В комнате никого. Только я, подоконник и тлеющая сигарета. Надо включить лампу. Ни черта не вижу. Куда она подевалась?