Право рождения

      Тихо потрескивал в костре сухой валежник. Илья сидел, нахохлившись, обхватив руками колени, и неотрывно пялился в пламя. Сил больше ни на что не было — ни физических, ни моральных. И виной тому стала отнюдь не бессонная ночь. Миша и Светка обсуждали обрисовку захоронения и до сих пор не утихомирились. Илья слышал их довольные, восторженные возгласы и смех. Вскоре весь лагерь станет на уши, и архи непременно будут отмечать успех экспедиции. Начнётся обычная для таких событий вакханалия, а может, вакханалия в десятикратном размахе. Но всё это мало заботило Илью. Он не понимал, что с ним творится, гложущее чувство не отпускало и теперь уже на жалость было не похоже. Илья прислушался к себе, и открытие поразило его не меньше уникальной находки. Его мучило чувство вины. Илья привычно потянулся во внутренний карман куртки и, достав плоскую флягу с коньяком, хлебнул крепкого алкоголя. Стало легче, но ненамного. Повторные попытки унять глупую, из ниоткуда взявшуюся боль не помогали. Илья кинул воспалённый взор на чум, где спала его Бусинка, потом — на пещеру с мумией. Уронил лицо в ладони, борясь с желанием взвыть от тоски, и вместо того издал еле слышное ворчание. Рядом плюхнулась Светка, пихнула в бок и окликнула: — Мы разобрались, как подступиться к зарисовке! А также отсканировали всё и занесли в реестр. Илья Каримович, это сделает нашу экспедицию легендарной, ты понимаешь?       Илья вымучил улыбку. Он любил коллег за оперативность, а новейший портативный 3D сканер за точность в обработке данных. Только что обнаруженное захоронение со всеми фрагментами уже числилось во всемирной археологической базе. Тут и рисовка бы не пригодилась по хорошему, но традиции в науке есть традиции, и противостоять им сложно. Выстрел боли по правому виску заставил Айвазова скривиться. Светка пригляделась к нему. — Тебе нездоровится? — Голова разболелась. — Илья подобрал и бросил шишку в костёр. — Ты переутомился, — сходу вынесла диагноз Светка. — Ты почти не спал последние дни. Мы с Буськой просыпаемся — ты уже на ногах, засыпаем — ты пошёл в пещеру. Так не годится. — Я чернобог, — возразил Илья, внутренне осознавая, что Светка отчасти права. — Тимур может неделями преследовать цель без сна и пищи. — Не сравнивай, — мотнула косицами падчерица. — Он молод и к такому привычен, а ты... — А я старый тюфяк? — докончил Айвазов и даже смог искренне повеселиться. — Нет, я не это хотела сказать! — ушла в отрицание Касаткина. — А сказала это. — Ох! — к ним подсел Памятов и глянул на наручный компьютер. — Деда будить новостью можно часов через восемь. Раньше у него сердце не выдержит! — Светоч, притащи кружку и спирт, — попросил Илья. — Отметим важное событие, как полагается. — Одну? Нашу? — уточнила Касаткина, глядя на профессора Памятова, в отношении которого Илья ещё не соблюдал вэйвет. Миша было возразил: — Да мне можно отдел... — Нашу, — обрубил Илья. С отцом двоюродного племянника, хорза с бабогуровской кровью, он решил породниться. Миша явно смутился и скромно поджал длинные ноги. Светка по-быстрому сбегала за выпивкой, и они поочерёдно тянули спирт из той самой, исцарапанной, видавшей виды кружки. Все трое молчали, грея кости об жаркий костровый огонь и друг о друга, а потом Илья, не в силах сдерживать то, что знал, промолвил: — Сдаётся мне, что это не простое захоронение, ребята. Оба семаргла вскинулись и с одинаковым интересом воззрились на него. — У тебя есть на этот случай эрская легенда? — угодил в яблочко Миша. Илья кивнул. — Страшная? — напряглась Светка. — Нет... Скорее, печальная, — Илья допил из кружки, подставил её для новой порции спирта, и повёл рассказ. — Давным-давно, в незапамятные времена на севере, в тех местах, где ныне лежат подземные льды, простирала владения прекрасная страна. Реки там изобиловали золотыми самородками, травы круглый год наливались цветами, и люди ездили на больших зверях, от которых ныне находят лишь скупые кости. Звалась та земля Калтысь-эква, и слава о ней доходила до южных морей. Населяли великую землю не просто люди и не колдуны с ведуньями, а шаманы. Все в ней были шаманами, кто-то большим камом, кто-то меньшим, а правил страной сильный, решительный и благородный человек. У него была семья: жена, сын и две дочери. Старшая уродилась смешливой и горячей, как летний мёд, а младшая — колкой, умной и белой, будто слепленной из снега. Это была редкость и большое чудо, ведь в те времена снег выпадал в стране нечасто. Отец одинаково любил всех своих детей, но младшая дочь пугала его: ни клинок, ни камень, ни зверь не могли причинить вреда снежной девочке. Но и шаманский дар в ней проявлялся слабее, чем в матери и сестре. Жили они хорошо и дружно, да только вот пришла на благословенные земли жестокая война с юга. Откуда и кто развязал её правители толком не знали, но захватчики хотели завладеть их могуществом и посеять распрю. — Илюш, прости, — откашлялся Памятов. — Ты, случайно, не про время разлада между Небом и Землёй приблизительно двадцать шесть тысяч лет назад? Когда Перун изменил Матери-Земле с Мокошью, и та наслала своих созданий на первичные расы? — Да, об этом. — Илья не стал возражать. — Первичные расы? Созданий... Погодите, о чём вы? — перебила Светка. — Мы про разделение колдунов на небесных, первородных, — пояснил Миша. — Которые стали первыми людьми и детьми Матери-Земли от Перуна. И последующих, земных. Их Великая Мать породила в себе, чтобы укрепиться во власти, когда супруг оставил её и ушёл к Мокоши. — А я не знала, — Светка поёжилась, — что есть земные колдуны! — Отец нашей Инны как раз земной, — заявил Илья. — Они никак не делятся и обладают разными умениями, полученными от Земли. Небесные с ними нечасто общаются. — Это всё отголоски той войны, — добавил Памятов. — Легенды о ней ходят во многих племенах. — Ну, слушайте дальше, — вернул их внимание Илья. — Царь земли Калтысь отправил войска, чтобы сражаться со вторженцами, но мощь тех оказалась усилена уже завоеванными народами к югу от великой страны. — При этих словах Памятов закивал и опёрся подбородком на руки. — Силы армии слабели, завоеватели почти забрали страну в гибельное кольцо, и царь пребывал в отчаянии, не зная, как спасти то, что ему дорого. Шаманы его камлали, выспрашивая богов, что случилось с миром, и отчего огонь и смерть охватили человечество. И боги молчали... Меж тем, у захватчиков появилась новая мощь — они призвали самого страшного келе на свете, огромного, как горы и смертоносного, как ледяная стужа. Тогда царь-шаман понял, что терять уже нечего, и решил обратиться к тому, к кому никогда никто доселе не обращался с мольбой — к самому Хозяину Смерти, Куль-Отыру. Камлал он долго, но отозвался единственный страшный бог. — Миша и Светка вжались друг в дружку. Илья поболтал спирт по жестяным стенкам и продолжил: — Бог снизошел до смертного и поведал, что распря на земле стала отголоском небесной распри. «Земля и Небо больше не союзны, — сказал Хозяин Смерти, — и те, кто стремится завоевать вас всего лишь несут новые законы и порядки». Опечалился царь, так как не хотел этих новых порядков на своей земле. И воззвал к единственному, кто откликнулся: «Ты Хозяин Смерти! Помоги отвести беду от моей Калтысь! Помоги нам сохраниться, сберечься от пагубных веяний!» Задумался страшный бог и после сказал: «Я могу спасти твои устои на земле западнее больших гор и севернее степей. Но за это ты пожертвуешь мне самое великое чудо на твоей земле». Царь долго вспоминал, что же в его владениях самое чудесное, и чудеснее собственной младшей дочери ничего не придумал. Он был согласен на любые условия, чтобы спасти народ Калтысь, и решился на жертвоприношение. Но его прекрасная снежная дочь родилась неуязвимой, и царь спросил Хозяина Смерти: «как же я принесу её в жертву тебе, если ни нож, ни стрела, ни камень не способны остановить её сердце?» «Я помогу тебе и с этим, — отвечал бог. — Ты обретёшь власть над всеми жизнями, если сам станешь моим проводником среди живых. У вас, людей, в почёте все боги, кроме меня. Это пора исправить». Царь встревожился. Как можно нести смерть, как можно поклоняться смерти? Но спасение земли для него стало важнее. И он согласился.       Когда правитель земли вышел из камлания, силы врага надвинулись на границы его владений, чёрные вихри вились над родным домом. Он был честным и не мог не рассказать своей семье о печальной судьбе младшей, самой чудесной дочери. Маленькая девочка, белая, как снег, выслушала отца спокойно и безропотно приняла свою участь. «Отец, — сказала она. — Если моя смерть отвадит беду от нашей земли, я согласна». Горько заплакал великий шаман с силой смерти в своих руках, потому что он всё ещё был отцом и любил свою семью. Но старшая дочь, сама вошедшая в возраст шаманов, сказала отцу: «Ни одно зло не царит вечно. Ни одна печаль не бывает постоянной. Все в мире оборачивается и возвращается к началу. Когда распря богов иссякнет, сестра вернётся к нам, и мы снова будем вместе». С таким утешением отец не взял ножа, не пустил стрелу в своё дитя, но крепко сжал её в объятьях, и дух белой девочки улетел к Хозяину Смерти. Тотчас злые силы начали отступать и вскоре оставили землю. А волосы жены и старшей дочери царя вдруг стали светлеть и обрели оттенок золота — как поняли старшие, то был прощальный подарок снежной дочери, память о нерушимости родственных уз. Младшую дочь похоронили с почестями, и где-то на земле Калтысь она покоится поныне. Отец же, не в силах выносить боль утраты и вину от содеянного, покинул свою землю и ушёл странствовать, чтобы вершить справедливость силой, данной ему Хозяином Смерти.       Сын его быстрокрылый ушёл с ним, так как законы мира изменились, и кому-то нужно было свершить присягу новым порядкам. Царствовать над благословенной Калтысь остались мать и старшая дочь, шаманки с золотыми волосами, Сорни-эква. Говорят, отголоски этой легенды слышны и поныне, уже после того, как дивное царство, отмоленное смертью ребёнка, затянулось льдами. И безутешный отец всё ещё бродит по миру, пытаясь заново обрести свою семью. Вот.       Илья вздохнул и опрокинул в себя почти полную кружку спирта. После рассказа ему заметно полегчало, словно он исповедовался коллегам. Миша потянулся к нему и перехватил кружку. Наполнил её, глотнул и передал Светке. Поправил очки. — М-да. Трогательная история. Но и у меня есть, что добавить, — он глянул на Светку, слушавшую, раскрыв рот. — Мне кажется, это имеет прямое отношение к твоей легенде, Илья. Когда между южными племенами – земными колдунами и оставшимися небесными, было достигнуто перемирие, главам родов раздавались символы власти — колдовские перстни и ведовские посохи. И один род взял себе в тотем птицу ворона, а камнем избрал белый агат... — ... «чтобы помнить о жертве», да, — перебил его Илья. — И девиз этого рода гласит — «не принимай серое белым, но чёрный — это всегда черный, и тем он хорош». Я слышал эту версию от твоего деда, Миш. — А я не мог понять, о какой жертве шла речь у Бабогуровых, — вздохнул семаргл. — Я тоже. У меня только сейчас всё сложилось в голове, — признался Илья. — Но я очень сильно удивлюсь, если вы найдёте следы насилия или болезни на теле снежной девочки. Я чувствовал там, внутри пещеры присутствие силы чернобога. Но вы прекрасно знаете, что до Борзого в этом мире был лишь один чернобог. Он законсервировал крипту, чтобы тело его дочери сохранилось до наших дней. И... — Ты думаешь, что это был ты? — сочувственно скривилась Светка. — Время покажет, — Илья поднялся и отряхнул штаны. — Ты права, мне стоит поспать. Справитесь без меня? — Можешь на нас положиться, — чуть ли не хором ответили семарглы.       Илья поплёлся в чум и завалился бы спать в чём был — грязный и в обуви. Но зарывшаяся в оленьи шкуры дочка заставила его соблюсти хоть какую чистоту. Он сбросил и повесил на жердь куртку, остался в термобелье и залез на настил к Владе. Его девочка, черноволосая, смуглая и тёплая даже не проснулась. Только заворочалась, уютнее устраиваясь в объятьях Ильи. А тот, прижав к себе малышку, поклялся, что ни одна сила в мире не заставит его сделать так, чтобы дочка уснула вечным сном. Он лучше сам отправится в посмертье. С этим решением Илья Айвазов уснул и проснулся далеко за утро от бойкого голоска над ухом: — Папа-а, пап! Ну где наши куколки?