Право рождения

— Светоч, ты не помнишь, у нас остались пустые банки из-под тушёнки?       Тимофей Берзарин услыхал это сквозь неподъёмный сон, но не смог отреагировать должным образом. — Илюш, может, не надо? — Надо! — решительно шепнул чернобог. — Давно мечтал проучить его за воровство!       Света вероломно захихикала, не подозревая, что Тим всё слышит. Его сон порой представлял собой странный процесс. Борзой мог спать чутко, но крепко, и в его сознании сохранялись воспоминания о том, что происходило в это время вокруг. «Гады, — вяло мигнула мысль, но прерывать благостное отдохновение после долгого перелёта не хотелось. — Пусть творят, что хотят, досплю».       Тим чувствовал, как ему под руки суют нечто прохладное и пахнущее гуляшом, потом донеслись перешёптывания и хаханьки, а потом Илья отчётливо заявил: — Ну всё, вор попался. Выкладывай.       На этом дивном заявлении Тиму уже пришлось продрать глаза и проворчать: — Кот на печку, мыши в пляс? — С добрым утром, ваша светлость! — ехидная рожа Ильи нависла над однобожником. — Как спалось?       Света прижималась к плечу отчима и улыбалась улыбкой ангела. — Божественно, пока меня не обложили консервами, которых я не ел, и не оболгали прилюдно! — пожурил родных Тим. Света сразу напросилась на поцелуй и объятья. — Мы любя. — Есть надежда! Ну и что получилось, показывайте, мучители! — Тим высунулся из шкур и сел, глянул в Светин телефон и надул щёки. Да, его подловили в удачный момент! Спящий Борзой с пустыми консервными банками в обнимку и ложкой в руке на заднем плане, а на переднем — полные осуждения археологи. И приписка под фотографией от Snow Crow: «Это мародёрство когда-нибудь прекратится?!» — Потешно, — оценил Тим с непроизнёсенным укором в глазах. — А я-то дурень, так к вам спешил, так хотел сюрприз сделать. Эх, Илюша, Илюша. — Старший на отповедь захохотал, зацепил ладонью за ладонь, коротко обнял. По сияющему виду — страшно обрадовался. — Прости. Не удержался от мести. — Под фото на стене в группе Борзого уже посыпались лайки и шутки от колдунов со всего мира. — Злопамятность у эрси в крови, даже если они не кровные родственники. — Тим снова чмокнул Свету. — Есть хочешь? Скоро ужин, — сменил гнев на милость Илья. Тим было хотел съязвить, что наелся тушёнки, но не стал. — Почту за честь разделить с вами трапезу, князь.       Илья от эдакой галантности фыркнул и с тем оставил молодых вместе — прихорашиваться и тешиться друг другом. — Тимочка, солнышко, — защебетала Иронделька и повалила Борзого обратно в гламурные меха. — Я скучала. — Я тоже, птичка моя, я тоже, — тот дал себе волю и принялся нежить любимую. Из-под ворота рубашки Светы вырвался рубиновый скарабей и стукнул Тима по груди. — Только и мечтал, чтобы снова увидеться. И торопился. — Чтобы успеть сегодня? — засветилась она. — Сентиментальный я, да? — Тим с виноватой улыбкой закопался в вещах и сделал ларчик из ладоней. — Я запомнил день нашей первой встречи. — И я запомнила. — Света протянула сложенные лодочкой руки, приняла маленький футляр. Открыла, замерла на вдохе. Тим знал, что угадает с обручальными кольцами. Он собственноручно нарисовал эскизы, заказал их загодя у ювелиров в Люжане и успел забрать. Память прошлой жизни подсказала наилучший вариант. Как наяву ласковый Светин голос шепнул ему сквозь шум пышного бала: — Тимоте... Атанаси! — Да, дорогая Анна-Луиза? Вы чего-то желаете? — Вы заметили, какие очаровательные кольца у Коленкуров? Тонкие ободки с листочками из камней, причем у герцогини листочки увивают обруч, а у герцога спрятаны в него, как инкрустация. — Нет, признаться, не обратил внимания, — озадаченно сказал Тим, а в те времена Афанасий Берзарин. — У нас ведь тоже будут обручальные кольца? Могли бы мы носить подобные? — с надеждой посмотрела на него Света, но Тим одарил её глубоким, горестным вздохом. Признаться в том, что он не собирается жениться на Анне-Луизе Ирондель было тяжко. Не собирается — лишь ради того, чтобы подарить ей нечто большее, чем красивое колечко и недолгое счастье первой жены колдуна. А именно: долгую жизнь и счастливую судьбу. Так он думал тогда, слепой, не ведающий истины и того, что её счастливая судьба сейчас стоит пред нею, силясь поднять на неё печальные глаза и вразумить по-взрослому. А ведь можно было бы сделать такие кольца двести годков назад! Да и зажить душа в душу. Эх! «Не беда, — Тим поднял Светино личико за обветренный подбородок и поцеловал. — Заживём сейчас». — Тебе нравятся? — Они офигенные, Тимка! — Офигенные, вот как, — засмеялся Борзой.       Нехитрый ужин в кругу учёных получился тёплым и душевным. Миска гречки с тушёнкой, теперь уже законная, заслуженная! Нарезанные мясные закуски из оленины. Протянутая смуглой рукой жестяная кружка крепкого янтарного, как расплавленное золото, напитка, шорох деревьев, потрескивание веток в костре. И Тим, сидящий рядом с Ильёй у жаркого пламени. Только Илья обнимает пузатую тётю Сашу и довольно смеётся, а не истекая кровью от жестокой раны, описывает свои мытарства в последней исповеди. Шрамы на телах чернобогов, оставленные, как укусы судьбоносного февраля, пестрели розоватыми метками. Тим засучил рукав термокофты и кинул взгляд на плечо выше локтя. Место, украшенное рубцом от стрелы. На боку был второй такой. Этими отметинами чернобог намеревался гордиться всю жизнь. Как и многовековой дружбой с Бабогуровым. Илья, как выяснилось, думал о том же, ибо, прочистив горло, попросил слова. — Дорогие друзья! Коллеги, родные, собственно, а кто тут не родной, уже все свои, верно, Толик? — Он кивнул кружкой аспиранту и тот ответил похожим жестом. — Архи в поле не могут не быть семьёй, иначе так и дело не пойдёт. А вот скажите-ка мне, молодежь! Вы умные, начитанные, натасканные, — тут все засмеялись и зашептались между собой о том, что Илья самолично их во многом натаскивал и где только не таскал. — Что считается первым признаком цивилизации? Самым первым? — Каменные наконечники от стрел? — посыпались догадки. — Керамика! Следы огня! — Цивилизация началась с отмены рабства, — процитировал известного писателя Миша Памятов. — Всё это хорошо и верно, но я знаю одну версию, и раньше считал её глупой, — сказал Илья, болтая по стенкам кружки виски. — Это я был глупым, не версия. Так вот. Некая женщина-антрополог, нет, вы её лично не знаете! — упредил он домыслы об Инне Генрих, — сказала так: первым признаком цивилизации можно считать бедренную кость человека, которая была сломана, а затем срослась. — Он обвёл глазами недоумённые лица собравшихся. — Вы подумайте над смыслом этих слов. Человек попал в беду, сломал ногу. В дикой природе такое живое существо было бы обречено, бедренная кость сама собой не срастётся. Значит, когда это случилось, кто-то остался рядом, уделил собственное время, рисковал жизнью. Перевязал своего близкого, помогал есть, заботился для того, чтобы он быстрее выздоровел. Понимаете? — Тим начал догадываться, к чему клонит Илья, и у него потепелело на душе. — Цивилизация начинается тогда, когда люди становятся важны друг другу. Я не относился к этой гипотезе с должным уважением. Дурак был, что и говорить! До февраля этого года. Хочу сказать вам: вот этот скромный парень, — он указал пальцем на Тима и тот зарылся лицом в ладони от смущения, — помог мне убедиться в правоте этой гипотезы. Потому, что когда вы ломаетесь, очень важно, чтобы с вами рядом оказался хороший друг. Который выслушает вас, поможет вам выжить, подарит фактически и жизнь, и этот день, и эту скромную трапезу на свежем воздухе! Тимур, — он поднял кружку, пока Борзой прятал растроганные слёзы, — я считаю, что всем тебе обязан. Всем, что у меня есть. Я пью за тебя. За то, что ты появился в моей жизни. За то, что ты для меня сделал, и за то, как я тебе благодарен. Я знаю, что на тебя можно положиться, но также хочу тебя заверить, что я буду рад разделить твои трудности, не дай Небо им свалиться на наши головы. Потому что мы все, тут собравшиеся, знаем не понаслышке, что значит быть цивилизованными людьми. И оставаться людьми в самых трудных ситуациях. За нашу цивилизацию, друзья!       Все подняли стаканы и кружки, а Тим, промакивая слёзы тыльной стороной ладони, говорил «спасибо», пока исцарапанная посудина Ильи вновь не оказалась у него в руках. Виски из бутылки с эмблемой «ГосПара» прокатился огненной волной по нутру, придав бодрости, а кусок строганины в качестве закуси живо напомнил прошлый февраль. Идиллию прервала Бусинка, зазвенев голоском на всю компанию: — Папочка! Света! А давайте споём дядечке Тимоше песенку! — А давайте, — поддержал дочь Илья и притащил крохотную гитарку, свадебный подарок той рыжей профессорши и её мрачного мужа. — Что будем петь, дочка? — Из мультика! «Человек собаке друг»! — заявила Влада, рассмешив всех. Чернобоги переглянулись, дивясь странному выбору малышки, но спорить не стали. Тёть Саша же шутливо вытянула губы. — Человек собаке друг! — хором затянули Айвазовы и к ним присоединилась Света. — Это знают все вокруг! Понятно всем, как дважды-два, нет добрее существа.       Борзой весело смеялся, слушая семейное исполнение. «Уж добрее меня точно мало какая душа отыщется!» — Он хлебнул виски, и тень мрачной вести, приведшей его к Илье в лагерь, накрыла праздничное веселье. Словно бы на новогодней ёлке сквозняком задуло свечи, или на миг замерли стрелки ходиков больших башенных часов. Тим вздохнул и пригубил ещё выпивки. — Человек собаке вдул! Это знают все вокруг! — во всеуслышание брякнула Влада, и Борзой выпустил содержимое ротовой полости прямиком в костёр. Пламя взметнулось, чуть не лизнув антимоскитную сетку. Илья крякнул, тётя Саша заржала в голос, а Света спонтанно прикрыла Бусинке губы ладонью. — Детка! — А что? А что? — вывернулась Влада. — Я плохо спела? — Дочка, так не надо петь! — взял себя в руки Илья. Тим утёр вспотевший лоб. — Где ты это услышала? Это неприлично. — Почему-у? — недоумевала Бусинка, пока народ покатывался над нею. — Что тут такого, ну вдул, и вдул! С кем не бывает? — Боже-Стрибоже! — простонал Борзой, умирая от стыда и хохота. — Дядя Тимоша, ну правда! — не унималась Влада. — Он был колдун и вдул своей собаке, чтобы та полетела, всё же нормально!..       Короче говоря, песню для Тима так и не допели. Пришлось начать другую, поприличнее. Когда археологи, устав отмечать, принялись потихоньку разбредаться на ночлег, Борзой придержал Илью за локоть и шепнул: — Останься.       Айвазов будто сразу всё понял. Нахмурился, кивнул. Отправил своих девчонок на боковую, вернулся к догоравшему было костру и подбросил дров. Присел рядом, щуря на однобожника узкие, въедливые, непросветные глаза. — Что-то случилось?