Где ты сейчас?

Здесь я видел тебя последний раз Где ты сейчас? Где ты сейчас?

☀

Хуа Чэн искал его всегда. Сколько себя осознавал, в каждом фрагменте своей жизни он видел желанные следы и помнил каждый. Он знал его голос, хотя слышал всего лишь раз в юности. Слова этого человека донеслись до него словно преодолевший бесконечные расстояния сигнал приемника. «Живи, живи, живи, живи… хотя бы ради меня». Хуа Чэн живет им. Потому что в каждом мгновении находит напоминание, потому что любая цепочка мыслей приводит к нему, потому что видит его образ в случайных людях вокруг, хотя никогда не встречал. Он знает что его волосы длинные кофейно-темные и спустя столько лет уже с серебристыми нитями седины. Знает что его глаза мудрые и тёплые, а улыбка уставшая и мягкая. Знает что его спина прямая и сильная, плечи широкие, и что он все равно меньше и хрупче самого Хуа Чэна.

☼

Живая переменчивая красота мира убивала Се Ляня. Он видел пробившийся через стёкла густой алый свет заката, прорезавший огненную полосу на сером паркете и старом застеклённом шкафу, и Се Лянь задергивал шторы, не смея посмотреть в окно, он знал, как безмерно прекрасно полыхает красками небо там, но не мог вынести его уверенного вечного совершенства. В такие моменты Се Лянь особенно ощущал темную выматывающую пустоту вокруг и внутри себя, уход каждого дня ничего не значил для него, но невыносимо яркие закаты сжигали, унося за собой какую-то его часть, которые, он надеялся, были хоть кому-то нужны. Глубокой ночью Се Лянь наконец раздвигал шторы, смотря в темноту над крышами, и думал о том на сколько ещё его хватит. Хуа Чэн ненавидел красоту этого мира, он выжег бы всё дотла, будь ему дан хоть малый шанс обрести желанное. Его одержимость гнала его изо дня в день жесточа до основания, и единственной вещью крепко держащей его разум на пороге безумия и болезненно мягчащей сердце было желание не разочаровать Его, не дать ни секунды сомневаться в Хуа Чэне. Но даже если ему придется не оставить и камня и на камне, он сможет построить все вокруг заново, лишь бы добравшись до человека, которому это нужно. «Как мне найти тебя, как найти…» — Лянь-Гэ, — как бы между делом, произносит Цинсюань, зажимая пальцем недочитанную страницу, — у тебя кто-то появился? — Что? — переспрашивает Се Лянь больше для того, чтобы дать себе время осознать, что все еще не прочитал ни строчки, и принять заинтересованно-снисходительное выражение лица, — Почему ты так решил? — Ты в последнее время говоришь, что занят по вечерам дома, но я звонил позавчера тебе и ты не брал трубку. — Правда? Прости, я просто заработался. Еще по кофе?

☽

Опуская рубильник в квартире, Хуа Чэн выходит из дома вечером, сразу в промозглость блестящего асфальта, матового свечения фонарей и непрестанного автомобильного гула, который в темноте сливается с воздухом настолько плотно, что кажется естественнее шума ветра. Ночь замедляет мир, в ней проще искать несуществующие следы и встречать чудовищно выросшие ускользающие бессовестные тени. Что представляет из себя человеческое существо, если даже время суток движет для него границы морали? У Хуа Чэна впрочем отношения с человеческим долгом и этикой при любом положении планеты относительно солнца были расслабленные, поэтому когда со спины, позвякивая и влажно шелестя узкими шинами, приближается велосипед, несущий незнакомую человеческую жизнь, и вырывается из-за плеча на горящий красным пешеходный переход, сбивая на дорогу еще нескольких людей, Хуа Чэн даже не вынимает рук из карманов куртки. Ровно до момента, когда на той стороне сквозь окна пронесшейся мимо по испуганной кривой машины Хуа Чэн не видит Его. И безумец срывается с места, бросаясь в визг тормозов, крики гудящих сигналов и панически мельтешащие взгляды фар.

◍

В темноте прихожей Се Лянь снимает пиджак, болезненно замирая, прежде чем медленно стянуть рукав с плеча правой руки. Возможно не стоило ограничиваться тяжелым обезболом и все же поехать со скорой, но желание оказаться в одиночестве было… было неправдой. Мгновение, проведённое под колёсами машины, не было одиноким, спасительный рывок из-под капота был правдой, такой же как мимолетная надежность жестких рук на плечах и радость новой встречи с Тем кого он никогда не ждал. Мимолетные мгновения — все что доставалось ему, крохи, из которых нельзя собрать себе на жизнь. То счастье, которым он хотел делиться, он не мог даже осознать. В итоге весь он — лишь осколки прекрасного ненавистного алого заката, тусклые и несчастные, недостойные быть увиденными. Се Лянь тянет на лицо пыльное одеяло, уже не понимая, какая боль сильнее и как от нее скрыться. В непроглядном мраке нет низа и верха, Се Лянь тянет руку и касается прохладной шероховатой стены, и не понимает, как он оказался у нее, не понимает где он лежит, почему тяжесть жмет его со всех сторон, почему спине так жарко и уютно. Дыхание, влажное и тяжелое под одеялом, сбивается, и сильная рука тянет за пояс назад, прижимая еще теснее к надежному и долгожданному. Се Лянь задыхается в бесконечной душной ловушке одеяла, но в ужасе не смеет поднять эту завесу, сводящую давлением виски. Едва ощущая себя, Се Лянь сипит или стонет, сквозь боль в груди, голове, плече изворачиваясь и путами сжимая того, кто наконец нашел его, руками, оплетая ногами, и ах если бы он только мог удержать Его чем-то кроме самого себя, но он это только он, который вскоре снова останется один на один с закатами, пустой, сломанный, так и не поделившийся самым красивым с самым дорогим ему. — Я Се Лянь, — хрипит он и это все что он должен сказать. Его влажные, лишь по привычке ищущие воздух губы, ловят широкую ладонь и рисуют лаской на кисти каждый неразделенный одинокий закат, пока черты его лица любовно и жадно изучают жестокие пальцы, больно сплетающиеся с волосами, точно готовые как веревкой связать двоих нашедшихся во что бы то ни стало. Не было ничего реальнее, чем они вдвоем под этим одеялом, обнявшие и обнятые, счастливые. В груди Се Ляня что-то росло изгибающееся и большое, дающее вновь дышать, но будто не способное уместиться здесь под укрытием его тела, их объятий, старого одеяла, и начавшее с болью разрываться. С жалким стоном родившимся в нем из отчаяния Се Лянь понял, что это конец. — Я с тобой, — яростно шепчет живой голос у самых губ, обдавая влажным дыханием. — Я буду с тобой. — Хуа Чэн, — Се Лянь почувствовал, как впервые за годы по его щекам текут слезы, его трясло от боли, задыхаясь он обнял чужую так же как и его дрожащую спину, впиваясь пальцами и ногтями в живую, настоящую кожу под одеждой, еще неистовее цепляясь, когда почувствовал как она ускользает безвозвратно.

◯

Вырвавшись из темноты на ветреный промерзший балкон Хуа Чэн попытался сильнее вдохнуть острый от снега воздух, но грудь сперло от боли, а горло захрипело от душащего спазма, сотрясшего горящие от ровных царапин плечи. «Я найду тебя, умоляю верь мне». Он закрыл глаза и сжал пальцами ледяной поручень, так что из-под ногтей просочилась ещё не свернувшаяся кровь. Се Лянь зажал рукой ноющее плечо, его щеки леденели от невысохших слёз, но больше он не плакал, поглощенный безудержной серебристой метелью, овивавшей балкон, и не думал о колючем ветре снежной бури, пробиравшем до костей и треплющем на теле белоснежную рубашку, расцвеченную пятью кровавыми росчерками на спине. «Я верю, и буду ждать».

Нить между нами болезненна и тонка Они твердят, будто ты — это выдумка Если это так — и пусть, Я готов умереть в этом мире иллюзий