Новая броня

      Рученьки Цереброса прямо-таки чесались: маленький медик весь извертелся от предвкушения и в результате за завтраком умудрился облиться содержимым своего стакана. Ред зыркал на него с тревогой, но ничего не говорил. Красить Церс и правда умел отменно, в этом уже убедились пара-тройка восстановленных им звероформеров; особых дел у Реда в кои-то веки не предвиделось, иначе он так легко не согласился бы на требовавшую времени и терпения затею. И все-таки инспектор, не подавая вида, сам все утро провел как на иголках. От Цереброса постоянно можно было ждать каких-то еще дерзких выходок: это была их маленькая игра, Цереброс дразнил Реда, нарочно доводил его до кипения — когда на то были ресурсы, и только до первого «нет», разумеется. Это вам не Сверв с его бестактными розыгрышами! В по-настоящему трудные моменты Церс без труда переключался, преображался — сама поддержка. Потому Ред еще более ценил его и в мирное время с удовольствием позволял играть себе на нервах. — Надо как-то тебя зафиксировать, — объявил Цереброс, критически осмотрев свое рабочее пространство.       Реда, честно говоря, никогда еще не красили на живую: до сих пор он таскал свои пластины такими, какими те вышли с фабрики, и всю войну проходил одинаковым, по умолчанию. Стоять столбом целый день, раскинув руки не представляло физической трудности для любого кибертронца; не об этом Ред беспокоился. — Связать, — уточнил Цереброс. — Рехнулся? — Да ладно тебе! Не цепями же! Просто бумажным скотчем, чтобы не ерзал и не ковырял себя, как только я отвернусь. Оклеивать бумагой тебя в любом случае придется…       Убеждать Цереброс умел, и добиваться своего тоже. Да, бумажный скотч — пустяк дело, случись чего — и Ред одним движением освободится от легко рвущихся полосок! В таком ключе перспектива стоять неподвижным, связанным болванчиком уже не приводила его в животный ужас, а лишь слегка пугала — ровно настолько, чтобы это было даже по-своему приятно. У пресловутого «сахарного яблочка», помимо цены, был еще нюанс: то, за что и заламывали такие кусачие цены, не сама краска, а потраченное мастером время. На грунт наносили серебристый металлик, на него — один за другим тонкие слои прозрачного красного, и даже с новомодными, быстросохнущими лаками каждому слою требовалось время, время и еще раз время, чтобы схватиться как следует. У Цереброса, в отличии от Реда, были и другие дела; предполагалось, что он то и дело будет забегать в покрасочный бокс. Макс в этот день дежурил на хотспоте. Итого Ред оставался совершенно один, изолированный от мира и территории, которую так истово охранял!       Изначально он собирался провести все время в диспетчерской; смена планов не могла уже сбить его с намеченной линии. Стоять в боксе, ничем не занятым, было бы мучительно если не для его тела, то для вечно беспокойного ума. Никакая сила воли, никакой бумажный скотч не заставил бы его не вертеться, как уж на сковороде! Он не мог — понимаете? — не мог торчать в закрытой наглухо коробке, не зная, что творят его подопечные-десептиконы и как поживают лежащие еще в своих лунках драгоценные искры! Чтобы скоротать время и утихомирить гложущую тревогу, он уговорил Цереброса притащить в бокс хотя бы соединенный с камерами наблюдения планшет. И маленький медик, и Макс наперебой заверяли, что ничегошеньки ни с Редом взаперти, ни без него снаружи не случится. В конце концов, он, мол, и намеревался провести сутки за мониторами, и краситься согласился сам, да и занимавшие почти все его мысли искры еще как минимум трое суток не собирались выбираться из почвы… Ред это все знал и безоговорочно доверял партнерам. Однако стоило им выйти за дверь, как у обоих зазвонили коммуникаторы. «Вы ТОЧНО в порядке? Хорошо себя чувствуете? Ничего не замалчиваете? И следите за новенькими!» (На Луну-1 днем раньше прибыла первая партия тщательно проверенных самим Редом и не менее въедливым Минимусом ботов, вызвавшихся помогать на хотспоте.) «Подозрительные какие-то! Никогда не знаешь, чего ждать. А вдруг я проглядел-таки среди них негодяя?» На каждый утешительный довод у него находилось еще десяток возражений, и продолжалось это, пока Макс решительно не заявил, что работать в такой атмосфере не сможет и точно пропустит что-нибудь важное, если Ред не соберет моральные ресурсы в кулак и не попытается успокоить себя сам. В конце концов, всю кутерьму вокруг «сахарного яблочка» они затеяли ко всеобщему удовольствию; он, Макс, уже сделал все возможное и невозможное, и если находиться в боксе для Реда столь невыносимо, то пусть он плюнет на все и выходит! Все понимают, никто не обидится: лучше сутки-другие проходить с недокрашенными боками и потом начать с начала, чем из добровольной игры делать настоящую пытку!       Но Ред никуда не пошел. Серый грунт на боках подсыхал; инспектор изнывал, приклеенный к поверхности, как листок в гербарии, не имея морального права даже почесаться — а чесаться хотелось безумно: самозаживляющийся слой нового, дорогого грунта при всех своих преимуществах с непривычки ощущался премерзко и прекращать не собирался, по крайней мере, до первого слоя металлика. Словно тысячи наноконов ползали по голому металлу, вползали под нетронутую заводскую краску вокруг, копошились там слизистым отчего-то месивом… Пару лет назад Ред бы не выдержал, разодрал бы краску до металла и рыдал бы потом в кладовке, стыдясь собственной слабости и потраченных зазря денег. Но это был прошлый, тогдашний Ред! Слова Макса словно вдохнули в него новые силы. Никто не ЗАСТАВЛЯЛ Реда краситься: он сам согласился, и в любой момент мог отказаться продолжать процесс. Никто не обидится, не станет стыдить его! Тревога, родившаяся когда-то вместе с ним, ближайший друг и враг, убеждала Реда в одном — но опыт, опыт говорил другое! Макс и Церс доказывали словом и делом, что не брезгуют его слабостью. И, размышляя так, Ред ощутил, что справится. Страх наказания, насмешки, несоответствия чьим-либо желаниям не смог бы удержать его в боксе; горячая преданность, ощущение безопасности — могли! Парадоксальный азарт овладел им. «Вот сейчас попрошу закрасить сразу глянцем и пустить на четыре стороны, ” — думал Ред, пока укутанный в тряпки Цереброс вертелся вокруг него с аэрографом; и, косясь на первый тонкий слой серебряного металлика, с удивлением понимал, — «не попрошу.» Еще минуту, две, три… Омерзительное копошение под краской утихло, потом и вовсе перешло в приятный холодок. «Цереброс купил мне то, чем красил бы себя или других кованых. Если бы я не выдержал, ” — вопрошал себя Ред, — «разве я узнал бы, какой на деле нормальный, живой лак?» Желание почесаться снова овладело им, теперь затем, чтобы узнать: почувствует ли он царапины, и будет ли снова копошиться заживающая краска? Преодолеть это желание было гораздо легче, чем прошлое. Ред стоял в пустом боксе, раскинув руки между натянутыми полосами бумажного скотча, и чувствовал себя — он, нелетный — почти птицей. Искра его пела от восторга: он, Ред Алерт — победитель! Он справился: не страх владел им, а он — страхом!       Прозрачные «сахарные» слои практически скрыли серебро. В непрямом свете они, вероятно, смотрелись обычным красным, в тон или чуть темнее других панелей Реда; но показывать ему незавершенный результат Цереброс отказывался даже в зеркало, и инспектору оставалось только дрожать от наплыва всех чувств разом, когда в покрасочный бокс наконец-то снова заглянул вернувшийся с хотспота Макс и с серьезнейшим видом кивал, издалека оценивая церсову работу. — Еще два захода прозрачным лаком, полирнуть и сахарное яблочко у нас в кармане! — похвастался Церс. — Подожди, — вмешался Ред и только тогда понял, что молчал часами, полностью погрузившись в мысленный монолог: вокалайзер успел заснуть и хрипло щелкнул, не поспевая за мыслями. — Что такое? Кажется, тебе не терпелось увидеть… — Помните, — пробормотал Ред, — у нашего горе-зверя… В смысле, Каона. У него… гравировка.       Даже не глядя, он чувствовал, как напряглись партнеры. Само присутствие на лунной базе двух условно раскаявшихся ДЖДшников, Доминуса и Каона, добавляло всем острых ощущений, а отношения между ними вызывали чувства на грани между изумлением и отвращением. Подумать только! Доминус Амбус — кованый, благородный, один-из-тысячи — настолько поддался звериному импульсу, что оставил росчерк ножом на самой камере искры своего партнера; Каон же, дитя трущоб и фабрики, с радостью позволил заклеймить себя и носил метку гордо, как высочайшую награду. Цереброс и Макс понимали, к чему Ред именно теперь вспомнил эту весьма компрометирующую историю: Церс весь день играл с ним точно в ту же игру, хоть и гораздо мягче! Связал его больше послушанием, чем физически, рисовал дорогой подарок прямо на его теле. Один за другим, Макс и Церс понемногу меняли облик Реда, становились частью его… — Я тоже так хочу, — прошелестел Ред, зажмурившись, потому что чувствовал: если посмотрит в лицо Максу, то попросту грохнется в обморок. — Нет, — после недолгого молчания глухо проронил Макс. — Пожалуйста, — еще тише, одними губами прошептал Ред. Теперь пришел его черед отступать, уговаривать, идти на компромиссы, только бы добиться своего. — Не… не скальпелем, краской! Не саму камеру искры, а рядом, или на боку, с края, где Цереброс меня красил… Под лак. Чтобы я смотрел и помнил, кому я принадлежу. — Почему?! — в искреннем отчаянии воскликнул Макс. — Ред! Зачем ты это делаешь? Ты не принадлежишь мне… — Но я хочу! — так же отчаянно крикнул Ред. — Это все, чего я прошу! — Тогда ответь на мой вопрос! — Я не МОГУ, я… Церс, дай платочек, пожалуйста!       Не хватало только закапать омывателем свежую краску… Но как только Ред пытался ответить, слезы сами наворачивались на глаза и текли в услужливо подставленный Церебросом платок. — Ты говорил, — мрачно сказал Макс, — о каком-то менторе, который тебя бил и бросил, когда надоело. Меня хозяином обозвал. Это все из-за него, да? Я читал о довоенных временах, о функционизме. Ред! У тебя был… хозяин?       Ответа не последовало. Из последних сил следя, как бы не зацепить свежепокрашенные бока, Ред с треском высвободил из скотча одну руку и показал ладонь: «стоп». Таймаут.

***

— Все вышло очень по-глупому, — сказал Ред гораздо позже, когда ночь уже опустилась на базу и пора было бы спать, но ни ему, ни Максу все не спалось. — Да, то, что называли менторами, по факту означало хозяев. У меня был хозяин. Но он не виноват, и я не хочу, чтобы ты злился на него или как-то выдал себя при встрече. — Я знаю его? — нахмурился Макс. — Он был на Лост Лайте? — Да. Но, понимаешь, прошли миллионы лет! За время войны я редко видел его, и то случайно, в толпе. На корабль он и я нанялись по отдельности, случайно, совершенно чужими друг другу ботами. — Кто «он»? — Инферно. — Черно-красный такой, с водометом и лестницей? Я думал, он гораздо младше, — лицо Макса еще помрачнело. — Кованые долго взрослеют, Родимус тому лучшее подтверждение. А Инферно где-то моих лет, родился при Номинусе, незадолго до Серебряной Жатвы. И он не бил меня, просто придавал иногда ускорения. Тогда принято было, да и какой такт у недавней протоформы? Он и с собой-то едва справлялся, а ему зачем-то всучили меня. — По праву рождения, вот зачем, — буркнул Макс. — Ага. Формально в помощники, по факту — в слуги. Кованый воин не должен сам убираться, заниматься домашними делами. За этим у них есть легковушки, этим и другими надобностями, — Ред жалостно шмыгнул носом. — А я ни на что не гожусь! То не успел, это сделал наперекосяк. Инферно ужасный сорвиголова, я пытался придержать его, чтоб не убился ненароком, а получалось, что только бесил. И с виду я не вышел… Под конец он как-то перестал ругаться, затих, долго отмалчивался. Я думал, что хотя бы интересен ему, что начнет приставать, а он… Однажды на него что-то нашло, и он просто взял и продал меня. Сказал: собирайся, пойдем. Оказалось, какой-то сенатор накануне выкупил меня по пьяни за бесценок, не глядя: у него гонщиков целый гарем… Наверное, рассчитывал на что-то подобное, все-таки, личный слуга. А когда меня утром приволокли к нему, он трезвый посмотрел, скривил морду и говорит: мол, не знаю, что это и зачем оно мне, уведите-ка его прочь, пускай живет с охраной! — Так ты стал вахтером на Прозрачных Высотах. — Не самая худшая работа. По крайней мере, там хорошо кормили, была крыша над головой, и Сторожа не сильно меня стращали. Их там было сразу четыре парня с таким именем, «Варден»: видно, у кого-то в разгар Жатвы закончилась фантазия. Тогда же на меня обратил внимание Сентинель. Я в первый раз почувствовал себя действительно нужным, с головой нырнул во все эти доносы, рапорты… Сам видел, что из этого вышло. Его подручные сделали меня сумасшедшим. — А потом? — Война. Рядовым. И до самого конца, каким меня на фабрике собрали в пару к Инферно, так и ходил. Сносил пластины до дыр в заплатах, металл-то сам не заживает. А как совсем прижало их менять, осознал, что я ничей, и психанул на все накопленные… Выкинул рожки, все черные детали, вообще все, что напоминало о прошлом. Пытался настоящего себя найти, эта фаза у каждого фабричного бывает. — И что, нашел? — Я нашел тебя, — дрожащим голосом прошептал Ред и уткнулся лицом ему в шею. — Этого достаточно.       На макушке у него уже год как снова красовалась черная, в цвет максова шлема, полоса… Макс полулежал, опершись на локоть и аккуратно водя кончиками пальцев по свежему лаку на боку Реда. Он поддался на уговоры. Не мог не поддаться, когда самое любимое существо захлебывается горькими слезами, почему-то больше всего на свете желая быть надписанным, как вещь. «Собственность Фортресс Максимуса, дом Максимусов, Луна-1». Макс сидел на полу в покрасочном боксе, держа самыми кончиками пальцев непривычный аэрограф, и кривыми буквами выводил на «сахарной» краске собственное имя, а над головой у него вентиляция гудела так, будто Ред весь день не буквой Т простоял, а как минимум соревновался в скорости с велоситронцами. Теперь Макс как бы ненароком коснулся надписи, и вентиляция Реда взвыла с новой силой. Нет, подумал он. Как болезненны не были бы желания, все-таки ужасно трудно избавиться от мечты, которую лелеял всю жизнь! Ред хотел быть его собственностью, потому что просто не представлял себе другой возможности остаться с кем-то навсегда. Макс же и правда был твердо намерен оставаться с Редом столько, сколько тот захочет, хоть всю жизнь. Так почему бы не выразить это доступным тому способом? И все-таки мысли об этом глубоко коробили Макса, сознание отказывалось воспринимать эту реальность. Не мог обычный, живой, чувствующий бот радоваться, будучи признанный вещью! Не мог! А если мог, то как?! — Ред, — прошептал Макс, стараясь не вспугнуть того, и осторожно положил ладонь ему на грудь. — Послушай. Все, что было с тобой — это так важно мне. Я хотел бы… видеть сам. Не знаю, смогу ли, но я хочу попробовать.       Ред посмотрел на него широко распахнутыми глазами — серьезно, почти благоговейно. «Он не скажет нет, потому что не может… Нет. Может, я видел, он многому сам себя научил за эти миллионы лет. Но не станет, потому что действительно хочет - или потому, что ставит мои желания выше своих?» Страх одолел Макса: страх причинить боль, навредить Реду. — Только если ты позволишь, — решительно сказал он. — Я подключался к Селестусу, но, бездна побери, он титан и мой брат, это почти как сам к себе! Ты — другой, совершенно отдельная личность. Я не ЗНАЮ, что из меня полезет в ответ и готов ли ты видеть это. — Если ты не уверен, Макс… Не подключайся. Мне ничего не нужно, только…       Лицо Реда приняло совсем уж отчаянное выражение. В грудном отсеке у него не было никакой подсветки, но голубые всполохи искры выходили из приоткрывшегося тут же капота: Ред, как всегда, волновался. — Одностороннее подключение? — нахмурился Макс.       Снова эти выходки, продолжение опасной игры, в которой Ред все порывался отдать ему всего себя, ничегошеньки не получая взамен. Игры, в которую Цереброс весь день играл с ним… Макс быстро прикинул, сколько времени Ред проводил с медиком, и ужаснулся. — Так! Чему еще Церс тебя учил? — Учил? — возмутился Цереброс; успешно притворявшийся спящим, он тут же болванчиком вынырнул из-под одеяла и постучал Макса костяшками по спине, как раз между гусениц. — Ты чересчур лестного обо мне мнения! — Я сам, — пробормотал Ред, пряча лицо. — Услышал кое-где. Хочешь — скажу, хочешь — увидишь... Я твой, все, что во мне, твое! — А я с вами, если что, — напомнил невидимый за спиной у Макса Цереброс. — Ваш личный специалист по части отвала башки! Заодно посмотрю, что там у тебя, Макс, с железом творится, настроим по ходу дела.       Специалист — и относительно непричастная сторона, подумал Макс. При всей внешней хрупкости и подвижности Цереброс отличался удивительно крепкой психикой и стальными нервами профессионального мнемохирурга. Все травмы пациентов, кажется, скатывались с него, как с гуся вода. За полтора с лишним года он отлично изучил все ключи к поведению партнеров и мог, случись флэшбэк или другая дрянь, заземлить их, выдернуть обратно в реальность: не впервой! И настроить восстановленные почти с нуля панели подключения Максу по-хорошему надо было еще давно, сразу после Дельфи… Он сам завел неудобную для себя же тему, а Церс и Ред лишь предлагали ему наиболее безболезненный способ хотя бы частично восстановиться. Отказаться было глупо по отношению к себе и просто жестоко — к партнерам! Макс глубоко вдохнул, набираясь смелости, и протянул Реду открытую ладонь: — Я сказал, и я сделаю. Давай.

***

— Музыка, — тихо напомнил Цереброс.       Макс сидел, откинувшись на спинку кровати: подключаться лежа было выше его сил. Самые простые вещи до сих пор способны были совершенно выбить его из колеи, вернуть воспоминания, которые он хотел бы стереть подчисто — если бы те не вплелись намертво в самую его суть. «Ред Алерт, Луна-1», повторял он, как мантру. Панели подключения на боках жгло и щипало от чужих коннекторов и какого-то оборудования, которое Церс приволок из медблока. Ред устроился у него на коленях, родной и привычный; но страх парализовал и его, и только едва заметное присутствие трепетало на самой грани восприятия Макса. Сам же Макс не смог бы шевельнуть и пальцем: все душевные силы он тратил на то, чтобы оставаться здесь, сейчас, в настоящем. Причиной был Ред — свой, чужой, ДРУГОЙ, ближе, чем когда-либо прежде, и не подвластное логике тело снова подсознательно ждало боли. Музыка. Звук упал холодной каплей на раскаленный разум, единичный, тонкий и звенящий, как стекло… Потом еще один и еще: не музыка в традиционном смысле слова, а мелодический эксперимент; Ред слушал такие, чтобы успокоиться, но сейчас стеклянная капель не помогала, только мучила напряженные до предела нервы. — Макс, — легкая ладонь легла ему на плечо. — Это не процедуры, не надо терпеть.       Цереброс. Только теперь Макс понял, что напрягся физически; даже разжать челюсти сразу не удалось, зубы скрипнули друг о друга. — Не идет музыка — не надо музыку, соединение уже установлено. Не теряйся, Макс! Не замирай. У тебя есть руки, голос, используй их, отвечай Реду вне коннекта. Смотри, как он реагирует. Хех, а ты ведь можешь поднять его!       И Ред реагировал. Слова Цереброса вывели Макса из ступора; осознав суть проблемы, он достучался до потерявшихся снова куда-то рук и обхватил Реда под мышками, легко приподнял его. Да, он контролировал ситуацию. Ред не мог удержать его на месте физически, не мог силой отнять у него какую-то информацию — не через одностороннее подключение. Не захотел бы, конечно, но и НЕ МОГ, и это понимание тоже парадоксально успокаивало. — Ты ведь используешь технику, — вкрадчиво мурлыкнул Цереброс. — Коммуникатор, например. Флэш-диски. Планшет. Представь себе, что на том конце провода просто техника… Осмыслить эти слова Макс не успел. Отдача ударила горячей волной: что бы ни заставляло Реда зажиматься, пытаться скрыть свои чувства — осторожность ли, стыд ли — не выдержало под наплывом эмоций. — Что ты… — с трудом проговорил Макс.       Вокалайзер не слушался, слова не собирались фразами. Ред протяжно выдохнул и вцепился пальцами ему в наплечники: вот ТЕПЕРЬ это было соединение, тело поняло и отвечало, как положено. Все его мысли и чувства живым потоком развернулись перед Максом, совершенно непохожие ни на бесконечный космос Селестуса, ни на прежнее, едва заметное ожидание, ни на мучительные призраки прошлого. В беззвучном крике соединились невероятная нежность, преданность и даже слышанное, но непонятное прежде «быть едиными!» Макс не мог отвечать мысленно, и хорошо: он по-прежнему совершенно не понимал чувства Реда, стыдился — не их, а себя, за то, что мог вызывать у кого-то такие чувства, и ужасно не хотел, чтобы Ред услышал его. Цереброс своими словами, конечно, просто пытался помочь Максу, подсказать воспринимать поступающий сигнал как сухую информацию, а не как навязанную насильно эмоцию… Впрочем, и за это Макс не поручился бы. Так вот, каким бы ни было назначение слов Церса, это ведь от них Реда так прорвало! Коммуникатор, неживая техника, ВЕЩЬ. ЕГО вещь. Реду НРАВИЛОСЬ так думать о себе! Нравилось, что Макс мог поднять его, как какой-нибудь планшет, распоряжаться всей информацией, что была в нем. Каждое прикосновение вызывало у него новую волну восторга; он обнял Макса руками и ногами, как обезьянка, прижался щекой к его лицу и сиял, как медный грош — это Макс не видел, а чувствовал.       И таким искренним было это счастье, что все сомнения дрогнули в его свете. Да, Реда сломала целая череда глупых, неопытных или намеренно жестоких ботов; поэтому-то глупо было требовать, чтобы он вот так сразу исцелился! Что такое три с чем-то года против миллионов прожитых лет и миллионов лет, что у них впереди? «Я твоя вещь»: фраза плавала на поверхности, как сообщение, чтобы прослушивать вновь и вновь, тихая и кроткая. Макс от души обнял Реда, прижал к себе; это ощущалось очень хорошо и правильно, и почему он раньше так не сделал? Отвечать Реду в соединении он все еще не смог бы, но уже на своей стороне мысленно выцепил эту фразу, тихо улыбнулся и переправил ее на простое: «я твой».