Пусть не гаснет свет

      Он был похож на все картины, что нарисовал когда-то, да и нарисует в будущем — в этом не было сомнений. Лиам осторожно потянулся к лицу Берта, пока тот беззаботно спал, и лишь иногда морщился во сне, а его чёрные ресницы, длинные и пушистые, подрагивали, отбрасывая на впалые щёки неровную тень. Сердце щемило от красоты этого парня, который украл душу и разум. Околдовал, соблазнил и вскоре оставит навек.       Сейчас, здесь в тишине старого сада они могли быть собой, не обращая внимания на то, что подумают другие, не боясь осуждающих взглядов высокомерных снобов, пугающихся всего того, что для них было неведомо и лежало вне рамок зашоренного сознания. Здесь они могли сбросить маски и отринуть предрассудки, наслаждаясь долгими поцелуями, трепетными, почти до дрожи доводящими прикосновениями, дарить друг другу ту нежность, которой были лишены в своей жизни. Жизни, проходящей мимо них, скрывающейся под чужими личинами.       Лиам провёл тыльной стороной ладони по мягкой коже, очертил скулу и линию подбородка, останавливаясь на манящих губах. Нижняя была чуть больше и треснула в середине, словно спелая виноградина. Парень улыбнулся, заметив про себя, что этот рот был создан явно не богом, раз был способен на то, от чего голова кружилась и во рту пересыхало разом. Порочный и святой, робкий и страстный — его Берт сам был произведением искусства. Утончённые черты лица его не раз являлись Лиаму во снах, заставляя сердце биться чаще и воруя дыхание.       Тишина пустого сада, за которым уже долгое время никто не ухаживал, успокаивала, баюкая. Аромат диких роз пьянил, а тянущий свои ветви к небу зелёный плющ укрывал их куполом от случайно забредших путников. В такие моменты Лиаму чудилось, что Тотспелл исчез с лица земли, оставляя лишь этот уголок безмятежности только для них двоих. Ненавистный, грязный и мрачный город не заслуживал таланта и дара Берта, обречённого прозябать здесь всю свою жизнь. — Давай убежим? — прошептал Лиам и коснулся уголка губ Берта своими. Тот распахнул глаза цвета гречишного мёда и часто заморгал, пытаясь согнать пелену дрёмы. Он привстал на локтях и откинул каштановые волосы с лица. — Ты же знаешь, что это невозможно, — парень грустно улыбнулся и приник с поцелуем к Лиаму. Тот ответил мгновенно, распахивая рот шире, делая ласку глубже и проникновеннее. Внутри него всё сладко заныло, превращая каждое прикосновение в маленькие ожоги, как от плавящегося воска, покрывающие тело с немыслимой скоростью. Под закрытыми веками заплясали белые искры, а голова закружилась от настойчивых, жалящих поцелуев. Рука Берта, прохладная и твёрдая, проникла под рубашку, пробираясь вверх от впалого живота к груди.       От этого простого прикосновения перед глазами поплыл туман, заставляя сердце проламывать рёбра. Нежность и желание, пульсирующее по венам. Рваный поцелуй на выпирающей ключице, несдержанный стон и сброшенная на землю одежда. Прохлада мраморных плит, треснувших от запустения и времени под горячей кожей, вмиг покрывающейся мурашками. Берт навис сверху и всем телом прильнул к парню. С нежностью заглянул в глаза цвета утреннего неба и мазнул носом по щеке, заставляя сердце остановиться всего на мгновение. Такое бесконечно долгое, но недостаточно для того, чтобы утонуть в нём навсегда.       — Как и невозможны «мы»? — Лиам загнанно дышал. Он взял в ладони лицо Берта и притянул к себе, целуя настойчиво и жадно, будто бы избавляя того от ответа, который осел горечью на губах.       Бесплотные мечтания Лиама о счастье с любимым человеком с громким звоном разбивались о безжалостную реальность — через неделю состоится свадьба Берта с Лилит. Это знание отравляло кровь настолько, что выть хотелось, раздирая глотку в клочья, до крови и хрипоты. Мерзкое чувство душащей ревности, продирающееся изнутри, окружало сердце остроконечными шипами и мучительно медленно впивалось в него.       Над Тотспеллом нависали грозовые тучи, готовые излиться влагой на город. Лошади, привязанные у кованых ворот сада, беспокойно топтали землю, чувствуя скорое приближение дождя. В воздухе завис запах сырой почвы и свежести, чистоты и обновления. Высокие раскидистые деревья робко перешептывались листвой, будто бы о чём-то пытаясь рассказать.       — Давай не будем об этом, — горячее дыхание пунктиром жгло кожу в тех местах, где оказывались настойчивые губы.       Лиам терялся в ощущениях, забываясь от тонких пальцев, сжимающих его пепельные волосы на затылке. Яркая вспышка боли от укуса на соске, а затем медленно распространяющееся тепло от влажного языка, который мучительно медленно вырисовывал круги на груди. Берт был его единственной слабостью и местом силы. Он был для него тихой пристанью и опасным бушующим океаном, который накрывал своими тёмными волнами с головой. Был его светом и смыслом.       Руки Берта быстро и грациозно расправились со шнуровкой на поясе брюк Лиама и опустились на пульсирующую, жаждущую плоть, нежно обхватывая ту у основания. Из горла вырвался сдавленный стон, утонувший в зелени плюща.       — Останься со мной, — Лиам почти умолял, впиваясь пальцами в плечи парня, когда внизу живота яркими огнями вспыхнули оставленные на коже поцелуи, — будь моим, прошу.       — Тшш, — раздалось снизу, успокаивающе, — я здесь, с тобой.       В следующий миг мир взорвался, как динамит, и снопом алеющих искр устремился ввысь. Пальцы Берта скользнули по внутренней поверхности бёдер, а губы повторили незатейливый маршрут, отчего Лиам сначала на мгновение замер всем телом, а затем издал несдержанный стон удовольствия.       Кровь кипела в каждой клеточке, сердце гнало во весь опор, а воздух становился плотным и вязким. Горячий рот, вбирающий твёрдую плоть до основания, тонкие пальцы Берта, стискивающие и удерживающие узкие бёдра, капелька пота, выступившая на лбу Лиама: всё это словно дурман, пьянило и очаровывало. Руки, цепляющиеся за чёрный шёлк рубашки художника, иссохшие, приоткрытые в истоме губы и ласка, не прекращающаяся ни на секунду, подводящая медленно к краю пропасти, в которую так хотелось упасть.       Когда они уже стояли у кованых ворот, отвязывая лошадей, Лиам точно знал — эта встреча станет последней. Берт тоже это понимал, возможно даже злился, но всеми силами старался не показывать, что ему больно и страшно. Что запах роз и влага утренней росы больше никогда не вернутся в его семейную жизнь. Что губы Лиама — сладкие и чуть шершавые станут лишь призрачным воспоминанием о тех днях, когда счастье было не пустым словом.       Берт всячески избегал прямого взгляда глаза в глаза, но прощальный поцелуй с привкусом соли, заставил вглядеться в бледное лицо Лиама. Мокрые дорожки слёз пролегли на коже, похожей на фарфор.       — Ты слишком красивый для того, чтобы быть правдой, — раздалось тихим шёпотом у самого уха.        — А ты слишком талантлив, чтобы принадлежать кому-то одному, — с горечью в голосе заметил Лиам. — Будь счастлив и свети так ярко, как только сможешь, Берт.       Они простояли в объятьях друг друга ещё какое-то время, а когда солнце скрылось за дальним холмом, небо расчертила серебристая молния, и хлынул дождь. Парк опустел, сиротливо зашелестев мокрой листвой.

***

      Лиам изо всех сил держался, чтобы не поехать в церковь вместе с большинством жителей Тотспелла. Сестра же дипломатично молчала, лишь украдкой бросая на него полные печали взгляды.       — Я заказала в цветочной лавке букет от нас, — уже остановившись у порога, Жозефина осмелилась посмотреть Лиаму в глаза.       — Передай мои наилучшие пожелания новобрачным, — тихо выдавил он, обхватив себя руками, словно бы пытаясь согреться в зимнюю стужу.       Сестра шагнула навстречу ему в попытке утешить, но Лиам уже скрылся на втором этаже. Лишь громко хлопнула дверь, ведущая в его комнату. Нужно было дать время свыкнуться с мыслью о том, что Берт больше не принадлежал лишь ему. Пережить личную драму и двигаться дальше, возможно, отдавая всю свою энергию на развитие их семейного дела. Жозефина была уверена, в том, что время лечит так же, как и всепоглощающая занятость.       Стрелки на городской башне показывали уже далеко за полдень, Жозефина возвращалась с церемонии в приподнятом настроении, напевая незатейливый мотив себе под нос. Весь город оживлённо гудел, и, казалось, был наполнен радостью за Берта и Лилит. В воздухе плыл запах весенних цветов и свежей выпечки, а бегающая толпа ребятишек, запускающих в небо разноцветных воздушных змеев, раздражали хозяйку отеля немного меньше, чем обычно.       — Лиам, милый, я вернулась, — звонкий голос оттолкнулся от стен и поднялся ввысь, к самому потолку просторной гостиной. Ответом стала густая тишина. Жозефина лишь пожала плечами, устремившись на кухню с полными руками покупок.       Когда брат не спустился и через час, она решила, что ему необходимо время побыть одному, и не стала его беспокоить. Остаток дня прошёл для неё в хлопотах по хозяйству: подрезать розы в саду, уточнить даты прибытия долгожданных гостей, проверить дела на кухне.       Когда Лиам не явился к ужину, внутри у женщины что-то неприятно царапнуло по краю сознания, но она постаралась избавиться от тёмных мыслей. Собравшись с духом и подготовив утешительную речь, она поднялась на второй этаж и направилась к комнате брата. Перед дверью, на красном коврики лежал открытый конверт. Подпись «Любимой сестрице» заставила сердце Жозефины камнем упасть вниз. Внутри всё похолодело, а кровь отлила от лица. Она облизнула пересохшие губы в тщетной попытке совладать с собой и вытащила неровно оторванный по краю лист бумаги, на котором рукой брата аккуратным почерком было выведено:

«Он был моим светом, к которому я хотел хоть немного приблизиться. А добравшись, смог только сгореть».

      С каждым словом слёзы застилали серые глаза, а дышать становилось всё труднее. Жозефина толкнула дверь, всё ещё надеясь, что происходящее — страшный сон, от которого она очнётся с первыми лучами солнца. Лиам, её дорогой Лиам парил в воздухе, будто ангел; на длинной шее алел шёлковый платок, а на полу одиноко лежал упавший деревянный табурет.