Червоточина

      Ляд сидит на земле, мерзлой, твердой и голой, и смотрит на свои вытянутые босые ноги, измазанные грязью и пылью. Туман подле него сгущается, он белый, как молоко, и густой, а время идет вперед – его Ляд ощущает только тогда, когда чего-то ждет.       Порой ему слышится шелест ветвей вдалеке, но больше – ничего; лес вокруг пуст и мертв, как и эта недостроенная церковь. Взглядом Ляд скользит по ней, а кожей чувствует дурное знамение, но он не бывал в божьих домах, которые так любы людям; он и среди людей-то не жил. Может, около церквей положено, чтобы было страшно; может, нужно, чтобы было горько. Ляд не знает и не хочет знать.       По-настоящему он желает лишь одного: уйти.       Ни Ия, ни Марья его тут не держат; что в самом деле случится с ними, ему безразлично. Хромую девку жаль, но мало ли хромых на этом свете, на всех не хватит слез, а ворожеи дочь – или ворожеи откуп – и вовсе для Ляда никто и ничто. Они не дали ему ничего, он зря к ним пошел. Теперь лес для него что пустыня, следов Лешего нет, и надо начинать сначала: рыскать от куста к кусту, выть на волков да призывать нечистых – тех, кто еще остался, – и спрашивать их о том, что сделалось и как теперь быть.       Ляд выпрямляет спину, подгибает ногу, почти встает – и понимает: никого нет, никого не осталось, но вешница... вешница здесь, и она сказала: «Я помогу тебе, если ты сумеешь подождать».       Он горбится снова.       Зачем ждать ее и отчего ей верить?       Ляд вспоминает – память у него тяжелая, закостеневшая, неповоротливая и мутная, как вода, полная ила, – что говорил про сорок отец. В его владениях не было ни одной, а если б была, он бы примирился и ужился, как с водяным. Но гнезда отец все ж обходил стороной, даже пустые и покосившиеся. Птиц он не любил. Потому, что боялся? Или от того, что то были не его слуги?       Ляд не знал раньше и не знает сейчас.       В растерянности он озирается. Кажется, что у него нет путей, которыми надобно идти дальше, но и сидеть на месте нельзя – ведь Ляд умрет, умрет рано или поздно, он не то, что отец, он не вечен. Но пока жив, пока дышит, он должен пытаться вернуть все как было. Иначе, тускло думает Ляд, ни в чем нет смысла: ни в его прожитых в чаще годах, ни в любви к отцу, ни в самом этом мире, темном, древнем и страшном.       Когда Ляд твердо решается не отступать, дверь церкви вдруг отпирается – тяжело, с натужным скрипом, и из темноты, полной ужаса, затхлости и веры, выплывает Вецена.       Она бледна, как бесплотный дух, и вся в крови. И кровь эта пахнет, смердит человеком – на такой запах сбредаются обычно волчьи стаи.       Марьино это, вестимо. Бабкино племя. Ия иначе пахла – но ведь и Ии нет.       Ляд поднимается, опираясь ладонями на свои колени. Волосы падают ему на лицо, он крутит головой из стороны в сторону и смотрит на вешницу прямо и бесстрашно – теперь ему ясно, что нельзя было слушать ее; жаль, что раньше он не понял. Видать, сорока кончила и с одной девкой, и с другой, а нынче черед Ляда. И зачем их было убивать? А его для чего? Всё это пустое и непонятное, но Ляд не боится и не пятится – свою судьбу он готов встретить уже давно. Разве что в память о Лешем он поборется, но много ли той борьбы будет терпеть вешница?       Она застывает на ступенях, а Ляд спрашивает:       — Ты обманула?       Вецена утирает кровь с лица – красное пятно тянется от губ к скуле и челюсти. У нее странные пальцы, худые, изогнутые, когтистые, и ладонь чернеет книзу.       — Они отыскали то, за чем шли, — отвечает она.       Ия хотела прибиться к своему племени, а Марья – стать как бабка Анка, да много ли в том толка, если нынче они обе мертвы. Ляд хмурится, заглядывает за вешницу, в темный проем церковной двери за ее спиной, но не видит ничего, лишь пустоту, и это порождает в нем осознание: если Вецена задумывает сделать что-то с ним тоже, то он никак не сумеет ей помешать.       — Убьешь и меня?       Она недолго молчит, а затем спускается с крыльца вниз. Подол ее черного платья скользит по ступеням, и туман перед ней словно бы расступается. Вецена улыбается – едва заметно, легко и благосклонно; Ляд замечает, как наливаются вены у ее виска.       — Тебе незачем умирать, — отзывается вешница. — Ты человек, а не нечисть. Но ты лучше многих. Больше. Ты нужен мне.       — Зачем?       Вецена останавливается – она недалеко от Ляда, он ощущает ее, как дикий зверь чувствует охотника подле своего логова. Она смотрит, не моргая, на него, на его лицо, и в ее черных глазах он видит свое смазанное, светлое, маленькое отражение. У вешницы птичий, бессмысленный, безмолвный взгляд, но Вецена наконец опускает веки – длинные ресницы отбрасывают тень, – и морок пропадает, будто его и не было; будто птицей она и не казалась Ляду.       Ее речь шелестит травой на лугу:       — Чтобы возродить нас.       Возрождают лишь то, что уже мертво, копошится в голове Ляда; возрождают то, чего уже нет.       Сердце в его груди ухает тяжело и болезненно, и что-то в голове, под черепом, бьется и извивается змеей.       Вецена выдыхает.       — Пойдем со мной. — Она сцепляет руки в замок и покорно опускает подбородок. — Отведи меня к тем, кто остался – они тоже в прошлом люди, совсем как ты. Я не чувствую их, я не могу добраться до них одна. Отведи меня, и я скажу тебе, что стало с твоим отцом. Я скажу, что делать дальше.       Ветер бьет Ляда в спину, словно подталкивает. Он сглатывает слюну – кадык под кожей поднимается, а затем продирается вниз, царапая глотку. Вешница склоняет голову в ожидании, и он, Пасынок, человечий сын древнего лесного духа, решает, что потеряет, если откажет ей, и что приобретет, если уступит.       Истину он находит быстро: нет уже ничего, что было ему любо, а своею жизнью он не дорожит – смолчит сейчас, так Вецена кончит с ним, и ему от того даже не боязно.       А согласится…       Согласится, и она скажет, как жить дальше. Или обманет – на обман она не скупа. Но ежели так, разве не умрет он как положено, зная, что пытался? Что до последнего своего вздоха был верен отцу и чаще, себе и ноше своей?       Леший так учил: борись, покуда можешь, и издохнешь спокойно, а боги примут тебя.       Боги теперь мертвы – но Ляд все еще здесь. И он выбирает свою судьбу, смиренно опуская глаза к ногам.       Ляд гулко говорит:       — Мавка. Я видел только мавку. Я отведу.       Вецена касается его плеча дланью и улыбается – ее улыбку он не видит, а слышит.       Они идут, не оборачиваясь, все дальше и дальше от церкви.

***

      Ему чудится, что перед Веценой склоняются ветви елей, а подлесок мерзнет и покрывается узорчатым инеем там, где она ступает, но это не так: Ляд знает лес, знает свой дом, тот никого не боится и никому не служит. Вестимо, она понимает это тоже – шагает ровно, гордо, как царица, но чужая, не своя, незваная. Ей знакомы тропы, Ляд их почти не указывает, но глядит она вокруг чудно – любопытно да вместе с тем скучно, словно ей интересно лишь потому, что ничего другого рядом больше нет. Ляд ненароком думает, что когда-то давно она бывала здесь, нынче вернулась, а все не так, не то, и уже неважно, что случилось с этим местом – в прошлом она его ценила, а теперь ей все равно.       Они долго молчат, Ляд сопит, громко дышит, топчет землю, но вешница не издает никаких звуков вовсе, как бесплотная или мертвая, и он морщится – Пасынку не по нраву бродить под руку с тем, чего он совсем не понимает. Он думает, о чем спросить ее, с чего начать, пока не видно еще болот, однако она его опережает – ее тихий, твердый голос несется ввысь, к кронам деревьев:       — Я расскажу тебе все как есть, Пасынок, о тех богах, которых ты не помнишь, и о том, которому от рождения не служил. Если желаешь, скажу только об отце – но тогда, когда дойдем до мавки. Веришь мне или нет? — спрашивает она лукаво, не так, как до того говорила, и Ляд тянет:       — Приходится верить.       Она кивает.       — Больше ведь и некому, Ляд. — Вецена вдыхает воздух полной грудью, и на выдохе из ее рта клубами валит пар. — Что хочешь знать?       — Все, — отзывается он.       С отцом жил – не ведал ничего; так было надо. Леший не говорил, а Ляд не спрашивал, и годы шли, шли, шли, как заведено, до сего черного дня. О том, что человек и Пасынок, догадался сам, и смирился с судьбой – к другому стремиться было незачем. И нынче не очень он хочет слушать и понимать больше, чем тогда, но прежнего мира нет и не будет, и он тоже должен поменяться. Ляд думает, что так правильно.       Он искоса глядит на Вецену, а она подбирает полы платья и замедляет шаг – опавшая листва шуршит и что-то шепчет под нею.       — Давно, когда тебя не было, а твой отец был молод, на земле властвовали иные боги, — начинает она. — Их было много, не счесть, и их детей еще больше – нечисть бродила по лесам, не звери, и в домах сидела, и среди людей пряталась. Мы ладно жили, — ее губы растягиваются в улыбке, — ладно, но недолго – долго не живет ничего.       — Новый бог, — вспоминает Ляд и чешет затылок. — Потом пришел он?       — Его призвали, — взмахивает кистью вешница. — Сильно то, во что верят, и люди постарались – накликали его, приняли его, возлюбили его. Они строят ему дома и бьют поклоны, они – его рабы. Больше не наши. И потому мы умираем – медленно, но безвозвратно, и чем дальше, тем хуже.       — Из лесу все ушли в один день. Сгинули.       — Раньше рядом не было освященной церкви, а теперь появилась. Твой отец жил на краю и думал, что протянет еще. — Вецена неприязненно кривится – морщины пролегают меж ее черных бровей. — Ужиться с новым богом нельзя, даже если ему не вредить. Он изведет всех – рано или поздно.       По загривку Ляда проходит дрожь – слова Вецены равно что злой рок и знамение; равно что признание смерти.       Его ладони потеют, и он вытирает их об рубаху.       — Почему не изгнать его? — спрашивает Ляд. — Он один, а нас…       — …много. И имя нам – Легион.       Ляд оглядывается на вешницу. Она отводит рукой еловую ветвь, задумчиво всматривается вдаль, и тяжелый, страшный дух кружит подле нее, невидимый глазу. Он не понимает, о чем она толкует, он не знает слов, что она произносит, и все же Ляда окутывает липкий, вязкий страх – такой, какого он никогда не знавал прежде.       Вецена переводит на него взгляд и недолго молчит. Ляду кажется, что так она смотрит на тех, кого убивает.       Но она указывает ему вперед – иди, показывай, веди меня, – и Ляд слушается.       — Нового бога нельзя изгнать. Но его можно обмануть. Проклясть.       Они пересекают поляну, солнце пробивается через туман мутными, бледными лучами; в его свету жухлая трава тлеет и блестит роса. Ляд слышит, как далеко, у самого оврага, скрипит одинокий дрозд, и в его груди словно крошатся ребра.       — Как?       — Ты уже видел. Все церкви с мощами будут прокляты, как эта – ворожей и чертей нам хватит. Новый бог будет долго с этим бороться, и у нас появится время, чтобы подготовиться. Чтобы повернуть вспять столетия и обрушить гнев на того, кто нас уничтожил. — Ее зловещий голос понижается, вместе с ним из горла доносится стрекот, и Ляд примечает, какими иссиня-черными становятся вены на ее бледном, пустом лице. — С Врагом нового бога и с такими, как ты, Ляд, Круг свершится. Коловрат придет.       В том, что она произносит, столько силы, что лес, мертвый покинутый лес, дрожит; на востоке воронья стая слетает с насиженных гнезд и кричит, разевая сотни клювов, как один – у Ляда закладывает уши. Под ним будто дрожит земля, но он способен устоять на месте, он умеет противиться наваждению.       Он – не нечисть. Это не его боль.       Вецена замедляет шаг и задумчиво добавляет:       — Нам придется долго ждать и много лгать – но дело будет сделано, Ляд. — Она опускает подбородок. — Начертанное свершится.       — Свершится без моего отца?       Он спрашивает тускло, а ее ответ уже окутывает его смрадом и гнилью приближающихся болот. Неотвратимое горе вспыхивает в Ляде и мгновенно меркнет: он знает, что ничего нельзя теперь исправить.       Вецена кладет ладонь ему на спину – он удивляется, когда чувствует исходящее от нее трепетное живое тепло.       — Оболочка твоего отца мертва, — шепчет она, — но его дух в тебе остался.       Вешница убирает руку, и там, где она касалась Ляда, кожа горит, как заклейменная.       Он не понимает.       Ляду все еще больно – отец умер, его нет больше, никогда не будет, он чувствовал это раньше, он верит этому сейчас; лучше бы Леший ушел, чем сгинул совсем, лучше бы бросил его – но отец по своей воле от Ляда бы не отказался. Однако ж Вецена говорит: «Оболочки нет, дух – в тебе», и боль в Ляде вытесняет что-то иное.       Он глухо выдавливает:       — Что будет с нами? С людьми.       — Люди умирают, Ляд, вот что с ними извечно случается. А потому ты можешь выбрать, какой дорогой пойдешь: будешь, как отец, или не будешь вовсе.       Он останавливается – напротив замирает и вешница. Она оглядывает его с головы до ног выжидающе и безразлично, а в Ляде бьется жилка нерешительности – он по привычке мычит, чешет лоб, быстро моргает, хватает мысли, какие есть, и пытается в них разобраться.       — Я буду Лешим? — хмурится он.       Вецена кивает.       — Если пожелаешь того. А мавка займет место Водяного, и вы долго проживете – до тех пор, пока не настанет пора вернуть нечистых. Вернуть твоего отца. — Уголки ее губ приподнимаются, но это не улыбка, а нечто выученное и украденное. Ляд пятится, отступает на несколько шагов назад, а после сжимает кулаки, впивается ногтями в ладони и вынуждает себя выстоять. Вынуждает себя мыслить. Думать. Не бояться.       Отца можно вернуть. Его можно оживить.       — Нескоро это будет? — хрипло тянет Ляд, глядя на Вецену.       Она смотрит в ответ прямо – ее глаза заволакивают белок черным.       — Очень нескоро. А пока будет червоточина.       И Ляд, стискивая челюсти, опускает голову.       До болот они идут молча.

***

      На болотах душно, сыро и тихо – мавки уже давно ничего не поют. Ляд шлепает ногами по вязкой жиже и морщится – здесь страшно, нестерпимо смердит гниющим рыбьим мясом, и тела девок бугрятся горбатыми спинами кверху то тут, то там. Они зеленовато-серые, грязные, вспухшие, их волосы вьются водорослями вокруг его ног, а еще тех девок больше, чем Ляд помнит: повсплывали, верно, не все, когда он проходил мимо в прошлый раз.       Он оглядывает зацветшие болота и косится на Вецену; Вецена не открывает рта.       Ее платье, самый его подол, тащится за нею черным пятном, и от него – Ляд видит – расплываются болотные кувшинки.       Он думает, что не миновать того, чему быть, и останавливается у толстого бревна. Вешница за его плечом не дышит, у Ляда чуткий слух, и ему кажется теперь, что она и не живет, но это его уже не волнует. Вдохнув спертый воздух до тошноты, он слизывает с губ горечь и соль; выдохнув, он зовет свою мавку:       — Паляня.       Она появляется не сразу.       Ляд кличет ее, мутит воду, и мавка, последняя из всех, показывается на краю болот, всплывая со дна. Ляд видит только ее мокрую макушку и отсвет блестящих глаз – они упираются в него на короткое мгновение, а затем рыбий длинный хвост поднимает всполох брызг, и Паляня исчезает вновь.       Она боится, и Ляд это чувствует. Не его боится – вешницу.       Но Вецена опускает пальцы в болото, растирает их, принюхивается и говорит:       — Зови еще. Ей некуда больше плыть.       Ляд хмурится.       — Обманешь и загубишь ее – меня тоже придется убить, — предупреждает он. Не будет у тебя, сорока, ни нового Лешего, ни нового Водяного – невелика потеря, а все ж потеря, так размышляет Ляд.       Но Вецена согласно склоняет голову, и Ляд манит Паляню опять.       Тина движется вслед за мавкой, идет рябыми кругами там, где она проплывает, но зеленый покров плотный, ничего сквозь него не видно, и Паляня тем пользуется – прячется, не выныривает, уходит на дно да тихо огибает стволы поваленных деревьев. Она осторожная, пугливая, глупая девка, Ляду ее жаль: он и сам не знает, что навлек на нее, но деваться теперь некуда. Он садится на корточки, мочит колени, прикасается к воде неловко и неумело, а вешница отходит назад, и только тогда Паляня приближается – не близко, рукой не достать; изо рта и ноздрей у нее течет мутный сгусток застоявшейся воды.       Изъеденные синие губы дрожат и горло сжимается в всхлипах.       Она несчастно восклицает:       — Пасынок, ты? Вернулся? Я ждала, я долго ждала!       Паляня заламывает руки – они у нее взбухшие, лоснящиеся и серые. Изнутри их раздувает разложение, кожа вот-вот треснет, лопнет и разойдется – без Водяного утопленницы только тела и ничего больше.       Ляд пожимает плечом.       — Дня не прошло.       — А для меня что год минул! — обиженно кричит Паляня и плачет пуще прежнего, размазывая большие прозрачные слезы по круглому бледному лицу. Рыдает она навзрыд, захлебываясь, и Ляд теряется: успокаивать девок он не умеет. Но мавка искоса глядит на Вецену за его спиной, это ее отвлекает; заикаясь, она бормочет: — Кого это ты привел?       Он хочет ответить, да не успевает – Паляня вдруг вся извивается, вскидывается, поднимает целую бурю в своем безжизненном маленьком царстве, ее жабры ширятся, едва не рвутся, а Ляда окатывает водой; Паляня верещит как в припадке:       — Она страшная, страшная! Страшнее моего мужа. Старая, такая старая! Зачем она пришла? Зачем привел? Зачем ко мне?       Мавка в ужасе кричит – аж уши простреливает болью, но ее визг тонет вместе с нею в густом болоте. Она опять прячется, оставляя после себя пузыри да круги в тине, а Ляд, весь облитый водой и облепленный водорослями, отшатывается. Он оборачивается на Вецену, и та стоит, как изваяние, ни слова не говоря.              Старая. Страшная.       Единственная, кто остался.       Он утирает рукавом лоб. Что ему еще делать, кроме уговоров? Паляня страшится, так и он тоже, но что ж тут попишешь... Назад дороги нет ни у кого из них – его тропа в лесу заросла, а мавкино болото скоро высохнет.       Ляд подбирается ближе. Он знает, что Паляня услышит, и мягко – так ему кажется – рассказывает:       — Водяного нет больше. И Лешего тоже. Мы одни остались в лесу, и она поможет. Она вешница.       Слова несутся вслед за туманом и впитываются в землю. Мавка недолго не движется, не показывается, но затем все-таки всплывает – до носа. Из глаз у нее текут до сих пор слезы, в них плещется недоверие, но Ляд тянет к ней руку, и она хватается за его пальцы своими почти сразу же.       — Иди ко мне, Паляня, — тянет ее Ляд на себя. — Я не обижу, а обидит она – я заступлюсь.       — От нее и умрешь, — испуганно шепчет Паляня и доверчиво скользит по его предплечью выше. Ляд обхватывает ее за локоть одно рукой, а второй обвивает талию и поднимает – она тяжелая и скользкая, но Ляд большой и сильный.       — Пусть так, — соглашает он.       Ляд тащит мавку осторожно, как может, на сушу, а она беспокойно бьет его по ногам своим чешуйчатым хвостом. Он переливается перламутром и кое-где малахитом, блестит и лоснится, и Ляд замечает, что искры и отсветы привлекают вешницу – не зря в народе прозвали ее сорокой. Вецена следит за Паляней неотрывно, пока Ляд не усаживает ее на пень, обитый мхом, и только потом отрывается – насильно, нехотя.       Ляд хочет выпрямиться, но Паляня цепляется за ворот рубахи и за его шею – приходится сесть на корточки рядом с нею и вдохнуть удушливый, сильный запах рыбы.       Вецена холодно бросает:       — Твой муж мертв. Сестер больше нет. Тебе некому служить.       Паляня дрожит – сердце в ее груди бьется быстрее, чем у пойманного в чаще зайца.       — И что же, лучше умереть? — Она поворачивает голову к Ляду – с ее волос на его плечо капает вода. — Ты обещал, что она поможет, а она…       — Служи мне, — обрывает Вецена. — Будешь сама как муж, среди будущих сестер главная.       Мавкины короткие пухлые пальцы слабеют – она рассеянно бросает рубаху Ляда и бестолково водит глазами по сторонам. Жабры под челюстью открываются, являя кроваво-красное нутро, и захлопываются, отсекая воздух.       Она неуверенно спрашивает:       — Будешь бить меня и неволить?       Как Водяной – Ляд понимает. У того было много жен, но ни одну он не любил, и показывал это, как умел – даже всплывшие тела все иссеченные, поломанные, иссиня-черные. Ни при жизни, ни после первой смерти не было им покоя, и Паляня боится, что станет хуже прежнего. Да только не будет как раньше, и Вецене не до забавы над утопленницами – это Ляд уже успел увидеть сам.       — Не буду, — ровным голосом отвечает вешница. — Я перед вами в последний раз. Служить мне или нет – думайте сейчас.       — А если не хотим служить? — моргает Паляня. — Что тогда?..       Вецена молча, по-птичьи склоняет голову набок.       Ляд осознает: тогда смерть.       Мавка верещит – ее слезы на суше высыхают быстрее, чем скатываются с век, и она может теперь лишь безвольно выть и причитать. Ляд устало на нее глядит – ну что тут делать? Для себя он решил уже, что пойдет на это, чтобы отец вернулся – вешница дала ему надежду, пусть слово ее ничего не стоит, но другие, кто был тут, навечно замолчали. А Паляне все одно: и Водяной, и лес, и Леший. Жаль ее бросать, Ляд и не хочет – они друг у друга одни на целом свете.       Он сжимает ее кисти и обещает:       — Вместе выдюжим – люди как-никак. — Паляня затихает, а он говорит: — Я соглашусь – нечего уже терять. И ты соглашайся. Я буду хозяином леса и буду с тобой – так долго, как проживем.       Мавка изумленно открывает рот – пересохшие губы по краям идут трещинами, из них выступает белесая сукровица. Она охает и сползает с пня, усаживаясь между колен Ляда.       Снизу вверх она таращится на него восхищенно, как преданная собака, и кивает.       — Куда ты, туда я, — выдыхает она безропотно. — Только не бросай…       И обнимает его, кое-как сцепляя руки-плетни за спиной.       Ляд трогает ее – позвонки перекатываются от прикосновения. Вот и все, думает он, вот и конец; и ворожея сгинула, и черт, а теперь они вдвоем – так погибают прежние боги. Но иначе они и не вернутся, иначе не будет вообще ничего, и надо это принять. Надо в это поверить.       Он вскидывает подбородок.       Вешница говорит что-то, что отзывается в его сердце и грудине, – и рассекает себя до мяса одним точным взмахом.       Глаза Ляда расширяются, когда Вецена поднимает руку. Ее предплечье все в черном оперении, а с когтистых длинных пальцев капает кровь – темная, густая, пахнущая весенними сухими травами. Она сжимает ладонь в кулак и вытягивает перед собой, над болотом; оно темнеет сразу же, как только первая капля срывается вниз.       Срывается – и растворяется в воде.       Звуки исчезают, и время замирает – нет ни ветра, ни тумана, ни неба, ни земли; есть Вецена. Под ее кожей бугрится нечто, чему она не дает выхода, но лес это ощущает: солнце меркнет, а листва застывает, как в горький, страшный час перед настоящей грозой, перед первым всполохом молнии в небе.       Паляня вдруг послушно соскальзывает с Ляда и медленно ползет к болоту, не оглядываясь. Чешуя устилает ее путь.       Ляд хочет встать и помочь, он хочет донести ее, но его сковывает зов, тихая, неумолимая поступь, скрип колеса, круг. Он молча глядит на то, как мавка змеей заползает в болото, как оно поглощает ее, как вымывает гной и нарывы, как наполняет ее жизнью. Паляня ныряет с головой, а, выплывая, поет – сладко, звучно, завороженно, и ее грудь колыхается на поверхности. Она преображается: липкая синяя кожа светится и переливается изумрудным блеском, золотой пылью, а ссохшийся череп наполняется мышами и жиром; Паляня теперь выглядит, как человек, нет, она краше – Ляд в том точно уверен. Румяная, молодая, она зовет погибших, побитых, вспухших сестер, и они отвечают – хор зазывающих голосов множится и расходится эхом.       Они поднимаются, ее сестры. Они восстают.       Водяной им больше не нужен.       Ляд чувствует силу – как от отца. Все это в Паляне, и Ляд едва верит – прежнего мира, какой он знал, больше нет, а новый странен. Обычная мавка, несчастная утопленница, в нем – владычица болот, а он...       Он ждет, пока Вецена подойдет к нему, и не смеет двинуться с места.       Шаги вешницы не слышны – у нее легкая поступь, невесомая и незаметная, и ее дух не таков, какие Ляд раньше встречал. Не черт, не ичетик, не волкодлак, не зыбочник – что-то совсем другое. Это накатывает на него покорностью, беспомощностью и смирением; это его порабощает.       Она останавливается перед ним, и Ляд не видит белков ее глаз – лишь черное, пустое дно.       Обманет она снова или нет, правильно он поступил или ошибся, вернется отец или навеки вечные останется мертвым – Ляд не знает. Он не знает ничего, и все же открывает рот – нешироко, будто уже делал это раньше. Вецена прикасается к его челюсти, направляет, и раскрывает свою вспоротую, пульсирующую ладонь.       Она ласкова. Она почти как отец.       Ее кровь медленно стекает на его губы. Горячая, почти обжигает, а потом льется расплавленным золотом в глотку.       На вкус – зола и пепел.       Ляд кашляет, его едва не рвет. Мавке было проще, но мавка уже и не человек. Его ломает, крутит, выворачивает, кости тлеют внутри, и он падает на четвереньки и лбом упирается в землю.       Сквозь боль и агонию он слышит       вой, щебет, ветер разносит листву, и листва шепчет ему в ответ, сила кричит, у нее голос отца, и корни впитывают его, он сам теперь корень большого древа, его нельзя вырвать, и перед ним склоняются ветви рябины, нечистый, пылающий папоротник и все живое, что есть в этом лесу       А после все затихает.       Уносится вдаль, растворяется среди вернувшихся клубов молочного тумана, оседает росой на траве. Мука прекращается – и Ляд садится на колени, утирая рот.       Он не человек. Уже нет.       Вокруг сотни глаз зайцев и волков – они прячутся в кустах и смотрят на него неотрывно.       Как мавка. Как ее сестры.       Все – кроме Вецены.       Ее нет, куда бы Ляд ни глядел, и он понимает: она не лгала.       «Жди, Пасынок. Жди Коловрат».       И Ляд ждет.       А червоточина ширится и растет.