Nothing at all to me

В комнате стоит непроглядная темнота, но здесь не молчаливо. Если прислушаться, можно различить едва слышное скуление. Это Юнги, свернувшийся в позу эмбриона и в агонии катающийся по кровати, сминающий простынь своим хрупким телом. Он плачет, судорожно тянет воздух через нос и снова плачет. Весь дрожит и не может перестать. У него случилась паническая атака, страшные мысли пробрались в голову, а парень пытается им сопротивляться. Его сердце стучит как бешеное, однако стуков совсем не разобрать, ритм этой мышцы похож на одно большое месиво. Ему просто плохо, ему кажется, что внутри него змеи, ползающие по венам. Под кожей всё чешется. Хочется, чёрт возьми, расцарапать ту до крови — разодрать её вклочья. Если медленно вдыхать в себя кислород, это успокаивает. Но не в случае Мина. Ему дышать тяжело, грудь гвоздями прибита к кровати, нельзя подняться с неё и сделать хоть что-то. Самое страшное — Юнги не может вспомнить, что его такое состояние вызвало. Каким был триггер? Это потому, что он отвёз Чимина домой, или потому, что спросил его о любви? Прижав колени к животу и пальцами до побеления костяшек сжимая бортик кровати у изголовья, после чего хватая себя за кожу — так, что останутся синяки, парень наказывает себя за разовый приступ чрезмерного любопытства. Пак рассказал ему о том, что значит для него первый поцелуй, и Юнги просто не мог не вспомнить свой. Почему же этот день всё никак не закончится? Для других он просто странный, холодный и отстранённый. Наедине с собой же — самый чувственный человек во всём мире. Как бы хотелось отключить чувства, перестать испытывать эту боль. Стоит ли пойти к врачу и попросить провести операцию на головном мозге, навсегда избавившись от отдела, отвечающего за это? Либо же встать на колени и вымученно шептать, просить миндалевидное тело в его больной голове забыть обо всём. Оба насквозь мокрые от дождя, но такие влюблённые и глупые. Он нежно оглаживает щёку Юнги обратной стороной указательного пальца. Мин смотрит на него снизу вверх, не дыша и не моргая. Хён осторожно заправляет тёмную прядь ему за ухо, а у младшего от этого действия бегут мурашки по коже. У него внутри такое сильное чувство, что становится невыносимо страшно, но трепет в груди, потеющие ладошки и быстро бьющееся сердце… Всё это побеждает страх. — Я люблю тебя, Юнги, — шепчет он, наклоняясь совсем близко к его лицу. — И я тебя люблю, — выдыхает Мин, дрожа, нет, трепеща всем телом. — Очень сильно… Он робко склоняет голову и их губы соединяются в совершенно робком, нежном, но ещё пока неумелом поцелуе, какой случается только впервые и лишь один раз в жизни. Не так важна сама техника, как чувства, спрятанные под ней. Про их любовь нужно читать между строк. Юнги задерживает дыхание, а в голове у него лирическая мелодия. Если бы он дал ей название, то звучало бы как «Первая любовь». Их любовь… Он всё же кое-как находит в себе силы встать, в темноте неспособный различить и половины того, что находится у него в комнате. Словно в трансе, на дрожащих ногах идёт в сторону кухни, не включает свет нигде, но очень искусно, каким-то удивительным образом, открывает так нужный ему ящик. Утром Юнги спрятал туда своё спасение, обязуясь больше к нему не возвращаться, или же хотя бы пока. Он соврал себе самому, потому что уже сейчас набирает морфин в шприц и подрагивающими пальцами ищет нужную вену. Чувствуя приятную боль, физическую, он отвлекается от того, что внутри. Вводит лекарство до последней капли, отбрасывает шприц в сторону, не удосужившись посмотреть, куда тот приземлился. Сам же спускается по стенке на пол и ждёт, прикрывая глаза. Конченный наркоман. Это уже третий раз и не то чтобы он считает, просто ампул стало меньше ровно на три. Осталось ещё вдвое больше, и если ему хочется продолжать, необходимо позаботиться о том, чтобы лекарства хватило. Что лучше: поддерживать жизнь, но таким способом, или же просто умереть? Что из этого легче? Как там говорят утилитаристы, главное — счастье для большинства? Если он умрёт всё равно, для чего выбирать такой сложный путь и позволять всем вокруг наблюдать за этим, медленно лишаясь себя? Если другим всё равно придётся его терять, то разве они не хотят, чтобы лучше это было быстро и (почти) безболезненно для каждой из сторон? Его глаза слезятся, он прикрывает их и моргает так заторможенно. Чувство приятной прохлады по всему телу, мягкой свободы и обволакивающей лёгкости в каждой клеточке. Больше не хочется вытащить вены наружу, хочется стать маленьким облаком — настолько невесомым, что его не удержит ничто. Парень облизывает в один миг побледневшие губы, пот выступает у него на лбу, становится так хорошо. Он в объятиях человека, которого любит — ощущение похожее. Мин дышит тяжело, находясь в полусидячем положении. В небольшой кухоньке три на два метра его ноги лежат на полу, вытянутые так, что способны были бы дотянуться до холодильника, стоящего у противоположной стены. Сам он, оперевшись на твёрдую поверхность, смотрит из-под полуприкрытых глаз, а длинные ресницы закрывают то, что можно было бы увидеть. На часах около двух часов ночи. Каждый угол его квартиры погружен во мрак и он сам в том числе. Юнги поскуливает тихо, весь бледный, заплаканный и ужасно уставший. Но несмотря на всю эту печальную картину, можно надеяться, что где-то на подкорке своего сознания он счастлив. Ему не больно.

° ° °

Чимин лишь недавно почувствовал себя лучше. После целого дня, проведённого в обнимку с унитазом, только к вечеру его начало отпускать. Поесть он не смог, лишь от одного вида еды его тошнило, пить не получалось тоже, но, несмотря на парочку неудавшихся попыток, парень сделал это. Не хотелось подвергать обезвоживанию и без того подизносившийся после ночи в клубе организм. Сейчас Пак, укрывшись одеялом по шею и сидящий в тёмной комнате, освещённой лишь небольшим тусклым светильником, читает конспекты. Через пару дней начнутся первые экзамены, а Чимин думает не о них, как это положено, а совсем о другом. Он думает о Юнги… Сегодня он отвёз его домой и, казалось бы, это не такой уж и большой жест, но для светловолосого тот значит весь мир. Пак не может перестать вспоминать сцену, где старший стоит с ним на лестничной клетке и пытается найти ключи от его дома. Чимин смотрел на него в этот момент, буквально каждую секунду и, непонятно, что ему теперь делать с этой информацией, но если смотреть на Юнги снизу вверх, он кажется ещё более красивым чем обычно. Когда он чем-то увлечён, то выглядит просто неземным. Светловолосый, покраснев щеками, улыбается и накрытой одеялом головой прислоняется к стене. Прикрывает глаза, снова воспроизводя сегодняшний день, проведённый с Мином. При мысли о нём сердце начинает быстро биться. Это чувство такое приятное, такое обволакивающее и трепетное. Любить Юнги непросто, но прекрасно. Чимин глубоко выдыхает, думая о нём, и пытается утихомирить запредельный ритм сокращающейся мышцы у себя в груди. Он не знает, как должны вести себя люди, которые влюблены, и как те справляются со своей любовью. Ему кажется, его реакция на каждое, даже самое незначительное действие старшего отличается от того, как он регирует на других людей. Словно ему нужно совсем немного его внимания и вот всё внутри уже замирает, щёки предательски краснеют и дыхание сбивается. Небольшие жесты вроде мимолётного взгляда, обращённого в его сторону, делают его необъяснимо счастливым, по-детски восторженным. И вся эта нежность, которую он испытывает, слушая, что он говорит, как он говорит, возводя его на пьедестал самого прекрасного в мире человека, обхватвает каждую клеточку его тела. Берёт начало в самом сердце, а дальше расцветает, мягко проводя по плечам и расправляя их, спускается по ногам вниз, ласковым потоком забирая всё напряжение из мышц. Именно поэтому становится трудно устоять на них, когда старший рядом. Чимин идеализирует Юнги целиком и не осознаёт, что это лишь сильнее погружает его в состояние неизбежности. В последующие дни начинаются экзамены, которые Пак пишет впервые как студент, а не как школьник. Однако, вместо того, чтобы проводить за зубрёжкой любую свободную минуту, он отвлекается на мысли о вечере в клубе, потом вдруг в его голове возникает момент, когда Мин чуть не сорвался вниз с третьего этажа. Это запомнилось смутно, если говорить о самой картинке, но чувства были такими явными, что до сих пор напоминают о себе. Парень, вспоминая это, всё ещё дрожит где-то внутри, а его ладони потеют от осознания, что если бы он не успел… Всё закончилось бы очень плохо. Но Чимин, хоть и является юным, всё же осознаёт, что у Юнги есть проблемы. Большие проблемы. И это не отталкивает его, а наоборот влечёт парня к нему ещё больше, потому что в голове мысль «А что, если я смогу стать для него тем самым человеком, который сможет излечить его?» Потому что сейчас Мин напоминает собой раненного зверя, который из-за боли не может открыться другим. Чимин не винит его за это, а ещё он не знает, что именно стало причиной такого состояния старшего, но парень очень хочет заставить его улыбаться. Именно об этом он думает, смотря вниз на первый ряд. Там сидит Юнги и он пишет своё сочинение, не догадываясь, что свои драгоценные минуты светловолосый тратит не на задание, а на него… Когда-то, совсем недавно, Чимин просто наблюдал за ним со стороны, молча вздыхая о том, какой он красивый; после смог даже заговорить с ним, пускай и не без помощи Тэхёна, пускай этот разговор не был чем-то, что светловолосый смог себе представить, будучи в самом романтичном расположении духа, однако это был их первый контакт. И с тех пор много что изменилось, Юнги стал более снисходителен к нему. И, скорее всего, это глупо, но у Пака внутри снова появляется совсем крохотная надежда. О ней нельзя произносить вслух, даже думать слишком много не следует, чтобы сберечь её. Но, возможно, у него правда есть совсем небольшой шанс. Мысль об этом раздаётся такой осторожной и сокровенной нежностью у него внутри. Главное — не спугнуть её, а ждать, терпеливо затаив дыхание.

° ° °

Сидя у окна и по привычке пуская дым через открытую форточку на кухне, Юнги виском прислоняется к холодной стене и прикрывает глаза. Начало марта. Месяц назад были сданы все экзамены, больше всего Мин переживал об английской литературе, поскольку объём информации на этом семинаре был внушительным. Профессор оглашал результаты в личном сообщении по электронной почте. Он сообщил о том, что, несмотря на прогулы и не особое желание Юнги учиться, сочинение, которое парень написал, было потрясающим. Мин выбрал уже поднадоевшую с годами трагедию Шекспира «Ромео и Джульетта» и разрисовал ему такую интерпретацию, обосновал такую идею любви, что едва ли это можно было бы читать без слёз — настолько прекрасно это было. Надо сказать, в сочинениях он придерживался не своего личного мнения, а того, что от него хотели услышать. Откровенно говоря, этот парень просто искусно врал. Юнги ненавидел любовь, но из-под его пера выходили фразы о том, какое красивое это чувство; Юнги умирал от любви, но твердил, что та исцеляла и могла спасти любого… И сейчас возникает ощущение, что он предал себя, и никакая высшая оценка за экзамен его не радует. Словно весь мир над ним издевается, а он обязан снова и снова сдирать только-только начавшую подсыхать корочку на своей ране, заставлять ту кровоточить не прекращая. Приоткрывая рот и расслабляя губы, позволяя дыму выходить самопроизвольно, он всё ещё держит глаза в темноте. Бледность — признак аристократии, так говорят некоторые, но на самом деле его бледность обусловлена отсутствием сна, свежего воздуха и нормальной жизни… Как только начались каникулы, Юнги перестал выходить из дома. Теперь он даже не может спуститься в соседний киоск и купить себе еды, даже за сигаретами не ходит, вместо этого заказывая доставку на дом. А ещё ему становится хуже, потому что чем дольше сидишь дома, тем сложнее потом выйти из него. Социофобия душит его своими ледяными руками и замораживает, не позволяя сдвинуться с места. Недели три прошло с последнего экзамена, а значит ровно столько он не дышал свежим воздухом, только тем, что поступал к нему в квартиру из полуоткрытого окна, вперемешку с сигаретным дымом. Каждый день всё одно и то же. Юнги сидит на кровати, его ноги полусогнуты в коленях и прикрыты одеялом. На часах где-то полседьмого, а Мин молча приветствует рассвет, смотря в окно. Его взгляд усталый и измученный, а ещё пугающе пустой. Он за всё то время, что не выходит на улицу, ни разу не сказал ни слова. Даже доставщикам, приходившим к его двери, не открывал лично, а ждал, пока те оставят пакет с заказом на полу. На железной двери висела записка «Поставьте у входа» почерком Юнги и это — единственное его общение с людьми. Может, он даже разучился говорить? Проверить это не с кем, потому что Мин одинок. Совершенно одинок. Пустота… Пустота… Пустота… Парень не чувствует ничего и не может даже заплакать. Он — камень без души, без даже крохотного намёка на неё. И совершенно непонятно, почему он всё ещё живёт. Наверное, для того, чтобы изредка встречать эти безмолвные рассветы в одиночестве, наблюдать, как умирает ночь, но в отличие от его смерти… Да, он часто думает о том, как это могло бы быть… В отличие от его смерти, ночь умирает красиво. После неё остаётся по истине завораживающий пейзаж. Пастельные тона уже на светлом небе выглядят как новое начало. Здесь ни намёка на темноту и словно днём темноволосому парню не место в этом мире. Он сюда будто не вписывается… Не то чтобы у него был выбор, не то чтобы ему этого по-настоящему хотелось, но теперь наркотики стали единственным таким рассветом в его жизни. Они, его такого тёмного, разбавляли очаровательными светлыми цветами. Лазурный, лиловый, нежный персиковый или же перламутровый — это не настолько важно. Намного важнее то, что в нём появилось что-то кроме чёрного. Пускай и совершенно искуственно. Если конец всё равно у всех один и тот же, если ничего даже близко похожего на «хорошее» в его жизни не придвидится, разве не плохо узнать, как это — умереть красиво? Как ночь, в конце концов став чем-то неописуемо прекрасным? Так у его существования появляется хоть какой-то смысл… Когда у Юнги начинается тремор, он понимает, что пришла первая ломка. Если бы Мин боялся стать зависимым, то его бы насторожило это странное желание, до дрожи внутри, уколоться. Он не боится — вот, что по настоящему страшно. Ему уже всё равно, что будет. Шагая в пропасть, он делал это осознанно. И у него нет оправданий самому себе, больше нет. Парень не обещает себе перестать в любой момент. «Слезу» — это о планах, у него же их полное отсутствие. Будет принимать столько, сколько выдержит его сердце или пока не случится передоз. Зачем довольствоваться малым? И он вкалывает себе последний, девятый шприц. Ампул внутри больше нет, он и так растягивал их как мог, страдая от ломки, но всё же держась из последних сил. Когда же морфин попадает внутрь, Юнги, словно окунаясь в некое непередаваемое словами блаженство, судорожно втягивает воздух носом. Смотрит на небо и сглатывает. В ёго чёрных глазах-омутах отражается тёплый и такой невинный, чистый рассвет. Кремово-розовый оттенок с небосвода ложится ему на щёки и Юнги словно оживает. Он стоит и смотрит в окно, пока утро окончательно не наступает, пока на улице не появляются первые, как всегда куда-то спешащие люди. Мин кладёт руку на стекло, оставляя след своих отпечатков, и медленно растягивает губы. Это счастливое лицо словно и не его вовсе, а маска, и, увидев его такого, никто бы не узнал в нём парня, любящего оставаться в одиночестве, немногословного, холодного и отстранённого, а ещё вечно прячущего свою боль за сигаретами. Но из них двоих, Юнги этого и настоящего, сам Мин выбрал бы первый вариант. И он действительно выбрал. Обратного пути нет, как и не было с самого начала. И никакого выбора не было тоже, это лишь призрак так называемой свободоволи. Потому что всё предопределено и ровно в тот момент, как темноволосый мальчишка влюбился в музыку и полюбил его ещё больше, было ясно, чем это в конце концов закончится. Потому что любовь — это не навсегда. После неё боль приходит. Закономерность.