Кошмар, следующий за ним по пятам

      Лучи солнца высматривающе проникали в каждый уголок, освещая землю, пробиваясь сквозь гладь воды в озёрах и реках, освещая дно да оставляя россыпь охровую, заглядывая в каждое окно, встречая обращённые к нему взоры, прогоняя попутно остатки темени. Быть может, оно искало каждодневного наблюдателя, что встречал рассвет у холодной оконной рамы иль же приветствовал его на поле боя? Оно любило тех, кто вставал с петухами, людей работающих, наполняя их силой на весь день, одаривая их теплом, и лишение ещё одного из люда могло бы разочаровать светило.       Впервые за всю жизнь пропустив рассвет, Крузар лежал в корнях древа, в норе звериной, на которую наткнулся и закрыл ветвями еловыми, едва ли в силах встать. Он нашёл её в темени, раздумывая как бы спрятаться от ночных охотников. И увидев провал в земле, решился там остановиться. Следов зверей, что вели бы к укрытию, он не приметил, и, понадеявшись на высших, сумел найти близь найденного ночлега ветви, сокрыв вход, и провёл там хладную, беспокойную ночь. Иного места не находилось, как и деревушки, что должна была давно попасться ему на глаза, а сил уж не было ему на деревья подниматься, да и во сне на них не удержаться. Он понадеялся встретиться с лешим, с юных лет сопровождавшим его в глуши, уж он бы вывел заплутавшего, но не повстречал. Быть может, тот не почуял счастья от него, что всегда привлекает нечистых энергией, иль побоялся подойти, увидев в руках того окровавленную ткань и бледный лик? Ибо многая нечисть хорошо людей чует, знает все умыслы, и не узнав его по мыслям недобрым, желанию отомстить, не решился прийти к нему?       Нет. Рыцарь знал, что не он один мог с нечистью брататься и не должен был ждать того, что за ним будут следовать до конца его жизни. Духи куда благороднее; они уж более важны чем живущие на их землях, и нельзя позволять себе думать, будто они служат смертным и будут каждый миг потерявшихся домой водить да ягодами кормить. Быть может, к нему и были добры, но он не знатный, чтоб быть у наблюдающего на первом месте среди смертных. Иль может отдыхал тот, посему не приходя. У тёмных ведь и свои дела есть? Быть может, он в другой деревушке морок наводит иль же выйти к дому помогает? Леший их добр, это он знает, и мог люд из других земель оберегать.       Но время, проведённое без знакомого соприсутствия во тьме, пугало неизвестностью. Зная то, что рядом с ним идёт сильное существо, хозяин леса, — он не опасался ходить за травами иль грибами, ибо иную нечисть или зверя лесного от него прогонят. Сам не раз видел, как нечто тёмное уносится прочь, сопровождаемое рычанием защитника: будь то шишига, дух подле мелкой лесной речушки, что тянул к нему тонкие пальцы, жаждя пакость какую совершить, который леший утянул в чащу, стоило лишь показаться; кикимора, которая пусть и считалась помощницей лешего, однако и ту с рычание прогнали; мертвяки с иссохшей кожей, что рассыпались от могучего удара чёрной ладони его друга. Он никогда не оставлял Крузара одного. Стоило лишь у лесной границы объявиться — как тут же оказывался рядом, неустанно следя за ним глазами-сердоликами, переливающимися кровавым златом. На сей раз же не было и звука рядом, будто лешего не было и в помине. И как бы Крузар не говорил себе, что ничего плохого не будет коль про него позабудут, изо дня в день повторяя что он не особый чтоб за ним ходили, — всё же искал знакомые глаза, опасаясь, что его оставят одного. Что не захотят с ним более находиться, уйдя и больше не появляясь рядом, столь по-родному мигая из тени и прикасаясь. Не пожелают видеть гостем в этом месте, и выведут к той тропе, откуда вышел, не узнав, почему он так далеко от дома. И пусть с ним были добры — и устать от него могли. Кому же нужен рыцарь без короля и люда?       В первую ночь брожения по лесу звал его, не зная имени, прося во тьме показаться. Во вторую, Крузар оставил у ночлега наспех сделанный цветок из древа, что нашёл на земле, из последних сил стесая дар, но это так и не забрали от него. А в третью ночь вовсе перестал что-либо говорить, погрузившись в глубокую печаль. Ведь всё, что могло поддерживать в нём жизнь, исчезло, оставив лишь в напоминании о себе чёрный платок, плотно прижатый ко рту рыцаря, закрывающий собой подбородок и часть шеи.       И по прошествию стольких дней свежи были в памяти образы тех тел, что изодранны были в клочья, будто сено на прокорм животных, свеж вид домов с чудовищными дырами в крышах. Стоял пред его взором призрачный лик брата, что погиб вместе с жителями, слышал рыцарь будто наяву их крики, плачь о помощи да вой. Ощущал горечь от осознания, что не сумел помочь им, защитить от расплаты всеотца. Все в той деревушке были грешны, это он знал, и кара их настигла. Не смеет человек поедать себе подобных, не смеет желать вечного богатства, что развращает умы, и не смеет быть столь озлобленным. И за грехи платят всегда кровью.       Но отчего же рыцаря не постиг гнев чистых сил? От того лишь, что дома не было? Но ведь в бою могли его убить, дабы расплата благородная и над ним свершилась, и он за всеми в мир иной ушёл. Но выжил вопреки всему, оставшись с тяжким грузом на сердце, единственный из люда, что он поклялся оберегать. Но не столь больным оказалась погибель жителей, коих защищал столько лет верой и правдой, сколь весть о смерти единственного кровного родственника, Папируса.       Пусть с братом он был не особо близок, — тот всё же был ему родной. Он был единственным другом, помимо нечисти, тем, кого всегда желали видеть на пороге в любое время. Рыцарь пусть и не ощущал того тёплого доверия и братской любви, что видал в иных землях у других рыцарей, однако же дорожил младшим.       Разлучившись с ним в детстве, не ведая о его судьбе, в первую их встречу был ошеломлён его приездом. Младший пожелал увидеть того, из-за кого была мертва их мать и из-за кого они с отцом вынуждены были покинуть родное королевство. И не был зол на брата, отнюдь. Он приехал с добрыми намерениями, рассказывая о жизни своей за морем, и выведывая о том, как сам Крузар служил. Тогда ещё, смотря на оруженосца, был несколько удивлён его дальним путешествием: переплыв море, сбежав от отца, дабы на короткий день встретиться с проклятым дитя, — это было насколько смело и глупо.       Тогда Крузар не знал, что следует чувствовать к брату. В последующие три встречи появилось лишь хрупкое желание защитить, чуть больше, чем жителей, был готов он жизнь отдать за родственника, но не думал каждый миг — цел ли тот, бывая в странах заморских, что стало на первой битве молодого рыцаря, как жизнь младшего складывается. Они иной раз не знали о чём говорить, хоть и виделись давно, не ощущая родственного тепла, проводя молчаливый вечер в ветхой лачужке. Однако же что-то иное притягивало. Возможно старые воспоминания, как Папирус лежал в люльке под потолком, как тянул к нему руки, как лопотал, смеясь, не давали ему угаснуть и позабыть о нём, однако ж то было смутным, таким далёким. Папирус и ходить едва мог, когда отец его увёл, вся жизнь прошла мимо него, предок разрушил их судьбы на две линии.       И он не ощущал особо сильной разлуки, когда тот уходил в свои земли за морем. И пусть не видятся — что же с того? Встретятся ещё. Лишь луну гложет тоска, а после всё уходило.       Сейчас же Крузар осознал, что потерял всю семью. Тот, кто был к нему добр, кто всегда, пусть и с тщательно скрываемым зачастую, счастьем встречал его, ведая о подвигах и с радостью сопровождая всюду те редкие дни, что был в их деревушке, привозил что-то, что понравилось бы брату и с трепетом ждал его слов и похвалы. Пусть и был взрослым он, — всё же ощущал себя порой со старшим братом дитём малым, позволяя то себе. Но всё то время, что они проводили вместе, — теперь казалось ничтожно малым.       Он должен был хоть раз приехать сам, забыв о предрассудках в желании охранять люд, обнять ещё хоть раз, сказать, как тот ему дорог, пусть и неподобающим является проявление «девичьих» чувств для рыцаря. Ещё хоть раз услышать суровый голос с плохо скрываемой заботой. Но уже ничего не вернуть. Его вся память осталась в этом изодранном шарфе.       После ночи в земле, после стольких дней скорби воин ощущал, как тело начало сводить судорогой и хладом. Понимал, что лихорадка его настигла от брожения по лесу и от голода, и, быть может, ему нужно просто осесть на землю и смиренно ждать своей кончины? Он не найдёт дорогу в этом лесу, находясь в не здравии. Не было ни муравьёв, ни птиц в мёртвом округе тёмного леса, по наличию которых он мог бы найти иную деревушку. Рыцарь будто попал в проклятый лес ведьм, в котором царит вечная тьма, всюду болота с жабами для зелий и хлад. Не единой птицы иль лани для охоты. А без пищи не проживёт он долго. Ещё в первый день плутания он сорвал кору с редким мхом, дабы насытить тело хоть какой-либо пищей, и лишь на ней пытался продержаться, карманы ею набив.       Знал бы рыцарь, что попадёт на столь пустынные земли — взял бы с собой ещё пропитания из дворца, иль же коры со мхом собрал бы больше. Ибо в этой же части леса деревья были чудны.       В новой части леса, где трава едва касалась щиколоток, прорастали высокие деревья без толстой коры и мха, верхушками своими игольчатыми уходя ближе к небу, и стволы их были столь гладкие, что не мог он взобраться на высокие ветви, что не мог он спрятаться от хищников в корнях. Лес проклятых, не иначе.       Солнце в третий день сияло уже над головой, с лёгкого ласкового тепла сменившись огнём. Приложив ладонь к пылающему жаром лбу и ощущая лихорадку, скелет опасался того что тьма перед глазами сморит его и он погибнет, не дожив до ночи. По всему вероятию в этом виновата водянистая от дождя почва, окутывающая его всё время до рассвета в прошлых ночлегах, иль же долгий путь без пропитания, иль же виновны те раны на груди и ногах, что не заживали.        Скинув комья влажной грязи с рубахи вниз, будто понадеявшись на меньшую от этого болезнь и холод, Крузар, качаясь, направился вперёд. Не зная куда идти, обездоленный мрачно брёл по тропе. Упрямый, безрассудный порой рыцарь не желал сдаваться на волю лесным духам, что сгубить его желают, молясь дойти до деревушки, что была столь далека от родного дома.       Постепенно привычные ему истоптанные вдоль и поперек земли сменились зеленью, тут и там раздавались шуршания диких зверей, слышался тихий топот и хлопки крыльев лесных птиц. Видать он таки добрался, перешёл границу его родного леса, оказавшись в другом королевстве. Вот только теперь ему не было до этого дела. Фальшион оставлял длинную полосу позади, на оружие скелет и опирался, будто о трость, спускаясь с оврагов и обходя пни сгнивших деревьев, и нет сил его поднять, начать охоту на зверей. Лишь бросил раз взгляд он на прошедшего подле оленя, молодую лань, да вновь зашагал, смотря вдаль.       Но вдруг впереди, блеклым пятном привлёк вниманье сруб на дереве. Не веря в то, что удача наконец ему улыбнулась, торопливо подошёл к сосне, приложил ладонь. Провёл по трещине, что была сделана топором. И это чуть отрезвило, разжигая надежду. Многие дома в иных деревушках делали из сосны, что была смолистой. Дуб пусть и был крепок для постройки — всё же гнил быстрее, превращаясь в труху довольно быстро, а сосна же старела дольше, а посему использовалась при постройках почти везде. И выбирая деревья, что пригодны для домов, на коре делали срезы, дабы стекающая смола укрепила древесину, и та держалась бы дольше, обратившись в некое подобие камня.       До помутнённого сознания дошла та мысль, что помеченное древо должно находиться недалеко от деревушки, ибо его тяжело будет нести. Эти деревья его могут сопроводить, путь указать. Неужто посчастливилось, и он найдёт королевство?       Встал со стороны, с которой ударили топором по стволу и, медленно, осознавая, сделал шаг в направлении, как он вознадеялся, поселенья. Коль пойдёт он прямо — сумеет отыскать спасение. То знание враз вбилось в голову, отогнав на короткое время лихорадку. Его ещё несмышлёнышем леший обучил: коль в лесу заплутаешь — жизнь вокруг ищи. След от топоров, сорванные аккуратной рукой ягоды иль грибы — то следы от люда. И от этих мест иди, ищи тропу протоптанную, и до деревушки дойдёшь.       Надежда наделила силой Крузара и он, вонзив фальшион в землю, вновь зашагал упрямо, глядя в расступившуюся перед глазами тьму.

***

       Солнце, не взирая на безмолвные мольбы, с нажимом опаляло всё не спрятавшееся в тени, высушивая дырявую и окровавленную рубаху монстра, что уже обессиленно упал на землю на колени, будучи не в силах подняться. Долгие раны не залечивались, мох, что он приложил к ним, давно упал и затерялся в пустыре, а новый с этих земель был на вид странен, и когда он приложил его к ране — стал и вовсе вмиг сухим, сменив цвет на небесный. Его тут же бросили прочь от незнания — не ядовито ли растение. А посему трещины на теле всё ещё виднелись. Многодневный голод, пусть и ослабший от болезни, ни капли воды и брожение в холоде измотали до потери сознания. В боях он терпел и вещи поплоше, однако же рана, что была глубже всех на его рёбрах, ещё была свежа, каждое утро оставляя кровавые пятна на рубахе. Оттого обессилел вконец, не сумев сдержаться.       В последние мгновения перед тем, как он упал, ощущая боль в голове, осел на землю, а после и вытянулся, так и не осознав того, что остался таким образом без защиты. Не осознал того мига, как всё накрыло тьмой, не услышав то, что могло оборвать его жизнь.       В лесу опасно засыпать. Ты лишь на миг глаза закроешь — и тут же вцепятся тебе в шею острые клыки, тут же раздерут на клочья дикие звери, дождавшиеся лёгкой добычи.        Лишь остался на миг беспомощен, не успел и стук от падения стихнуть — в рядом стоящих кустах что-то зашевелилось. Громкое хрюканье сокрыло собой звуки птиц.       Огромный, с лоснящейся шерстью кабан давно уж учуял запах крови, и с нетерпеньем ожидал мига добраться. Видел блеск меча на боку рыцаря, и зная об опасности от подобного из-за охотников прятался, ступая тише, иной раз хрипя от нежного запаха добычи, слюну голодную роняя от дразнящего запаха.       Увидев падение тела, зверь мгновенно среагировал, готовый к атаке, и побежал так быстро, что топот копыт содрогал землю. Пару раз носом втянул воздух, убеждаясь в том, что это не ловушка и рыцарь не вскочит, издал голодное хрюканье, чувствуя запах свежатинки, что пропахла травой и кровью. Острые клыки уж вмиг нашли бьющуюся жизнью кость, пятачок зашевелился, выпуская горячее звериное дыхание у хрупкой шеи, громко хрипел кабан, желая полакомиться свежей плотью, что была ему слаще всех зверей в округе.       Кабаны страшны. Не раз они в лесу охотников убивали. Как бы ни были они шумны, когда нападают на след, — так и остаются незамеченными охотниками и путниками, и быстро настигая жертву — тут же вцепляются крепкой челюстью в ногу, иной раз сбивая и разрывая копытами и клыками, прокалывая длинными клыками, унося жизнь медленно, дабы отмучились, зная что смерть близко но так и не получая освобождения, покуда не свершится пир. Трясли тела, подбрасывали, выбивая последний дух, и яростно разрывали плоть; они раздирают живьём, с жадностью поглощая тёплую тушу, пока ещё бьётся сердце, неумолимо клыки их двигаются.       Взвизгивая, жадно обнюхивая лежащего, ревниво осматриваясь дабы сородичи не набежали, уж ринулся было к шее. Лишь один укус — и тело обмякнет, позволив ему пожрать вконец эту восхитительную свежатину.       Но тут же смолк, услыхав шаги рядом. И не успел с рёвом броситься вперёд на звук, зная, что ослабшая добыча не уйдёт, а соперник же может напасть и отобрать, — как его тут же сразили из лука.       Раздался дикий визг боли. Кабан взвился, раненный и ослеплённый болью, разбежался, желая сбить охотника с ног пока он ещё жив, но следующая стрела попала в жадно раскрывшуюся глотку. Ещё одна угодила в шею животинки. Зверь, отчаянно хрипя, осел на землю, возгневавшись от того, что пир был прерван столь жестоко, но быстро утихая, уже своей кровью окропляя зелень. Последний сорванный визг издал вепрь, и затих.       Из высоких кустов спешно выполз скелет с ясными очами цвета неба. Осмотрел он убитого, возрадовавшись тому, что попал под лопатку железной стрелой, угодив в единственное слабое место зверя. Сумев выпустить три стрелы так скоро, сразив наповал, почувствовал гордость от своих умений. Оглядел, смерившись с ростом и весом дичи, поразившись исполинским размерам. Подобрал сеть, зная, что не унесёт на руках лишь тяжёлую тушу, а значит и придётся тащить её по земле, примериваясь о том, как долго будет он нести добычу. И лишь когда нагнулся, дабы связать передние лапы — поднял взор.       Он видел, что кабан склонился к земле, но думал что нашёл тут что-то лесное и съестное: орехи с древа, иль же гриб какой. Уж эти прожорливые существа всегда найдут чем подкрепиться. Иной раз сжирая всё, вплоть до мелких деревьев, опустошая целые поляны, коль выводок соберётся. Но совсем не был готов увидать лежащего монстра.       Некто возлежал в траве, откуда начал своё бегство кабан. В рубахе, в изодранной старой кольчуге, не иначе как воин. С закрытыми глазами, с тёмными ямами под ними от бессонных ночей, измазанный в крови и едва дышащий походил на уже погибшего. Он не шевелился, не проснулся когда его ладонь, холодную и лёгкую, поднял охотник. Не шелохнулся, когда подняли рубаху, раны осматривая. И лишь грудь едва вздымалась в неспокойном вдохе, да тепло ещё находилось под шеей, билась кровь в его жилах. Не погиб, но близок к смерти.       Не долго раздумывая, охотник поднял его. Примерился с весом, осознав, что дойдёт до деревушки, и поглядел на кабана. Его оставлять нельзя, жалко будет коль такое мясо пропадёт, но если скоро не воротится — уж всё растащат звери лесные. А посему опустил израненного, глянув на рыцаря, опасаясь ухудшения самочувствия, привязал кабана к древу сетью высоко над землёй, расположив тушку в сторону к деревне дабы издали сумел он найти его, и теперь крепче взял рыцаря на руки. Охотники не раз находили забредших путников, но это был единственный, кто дожил до прибытия помощи. Сами духи берегли его, не иначе.       Деревушка, из которой вышел охотник, была недалеко. И дабы скоротать время, погрузившись в думы тяжкие, он осматривал найденного им рыцаря, что походил на неведанную зверушку. Тот был ещё юн, пусть и готовый для женитьбы — уж будучи таким же скелетом видел черты, что указывали на возраст — однако же хрупок на вид. Но его меч, что был довольно необычен, тяжёл. Лезвие было широким, от чего могло сойти за щит. Фальшион, носимый рыцарем, был острым, заточенным, но видны были следы чужих мечей, что в бою оставили надломы и трещины. Рукоятка была узкой, но крепкой, из металла, которое было покрыто древом. Оно уже обращалось в щепки, отчего и было видно железо. На рыцаре была рубаха, стёртая и осыпающаяся уже от времени. Тонкая на вид, пусть и грубого пошива. Он рыцарь, но бедный, что не подходит на того, кто прибыл из дальних земель. Его облачала обычная льняная рубаха, что для многих рыцарей чуждо, ибо они желают богатств, а сверху ржавая и такая же старая кольчуга, что в многих местах зияла дырами. И лишь платок, что был на его рту и шее, был нов. Ткань тонкая, искусная, на ощупь дорогая, из бархата. Но кто бы стал скупать одежду заместо оружия, что сумеет его защитить? До чего же странен он. — Ты из далёких краёв, не так ли? — пусть и зная, что не получит ответа, обратился охотник к спящему. — но откуда? Быть может с севера? Уж больно груба ткань, да обувка наполнена чем-то тёплым, как для создания тепла. Уж прости, но видно, что высыпается из неё пух, не серчай за любопытство. Совсем небось замёрз, мой друг? Но ничего, тебе помогут — вдали уж показался холм, а значит и дом уж рядом.       Охотник поплотнее закрыл его раны рубахой, опасаясь загрязнить и без того дурно выглядящие трещины, смотря вдаль. Помощь уж близко, юный рыцарь, ты добрался.

***

      Себе на удивленье, при пробуждении ощутил рыцарь не холод лесной или мертвецкий. Запах трав витал в воздухе, треск пламени был слышен, да чьё-то ворчание и негодование сквозь дрёму проступало. Не иначе как травницы, уж больно говор у всех лекарей знакомый. Что-то про зиму говорила да тысячелистник. Но где же он? Уснул в лесу да сгинул, а сейчас ощущает лишь вечные, последние мгновения, пока его душа покидает бренное тело? Но нет, он и сейчас ощущал боль, а при погибели наступает бесчувствие. Кто-то привёл его в деревушку? Неужто его нашёл леший?       Но счастье от желания получить в ответ: «тебя привело нечто тёмное, уходи поскорей покуда оно к нам не пришло» не произошло. Лекарь, девушка с кожей цвета пожухлой травы, похожая на ящерицу, увидев то, что он проснулся, в то же мгновенье вручила напиток из трав, заставив выпить горчащее лекарство из ягод бузины и тысячелистника для снятия лихорадки, не позволяя спросить о своём нахождении. Ворчала, оглаживая горло и наклоняя его голову, осматривая отчего-то шею и глаза. И вскользь поведала, что принёс его некий юный охотник, что едва сумел спасти от кабана, уже желавшего отобедать найденным монстром. — Отчего же вам всё не сидится в своём королевстве? — ворчливо проговорила травница, обмазав кашицей из ступки его грудь, в которой зияла рана, — всё рвётесь в лес вы. Уж мы-то, когда юны были, помнили наказы о том, что не пристало в лес ходить, как к себе домой, и уж тем паче на ночлег проситься к лешему. — отметив, что вскинули чуть голову, отвесила подзатыльник — сиди уж. Вспомнил он о том, что нечисть в лесах обитает. Однако же, как видно, тебе сопутствует удача — у нас тут вещи поплоше хозяина леса. Но то пусть тебе охотник наш поведает.        Уж далее про то, что он был в бреду несколько дней и что к нему ходил каждый житель узнавать о самочувствии странника — не слушал, глубоко разочаровавшись в том, что его нашёл не давний друг.       Лекарь не удерживала долго. Увидела, что тот пусть с трудом, но смог сесть, вручила новую рубаху. Сказала, что старая могла держать его болезнь, а потому её сожгли. Покуда переодевались, без смущения осматривали уже чуть зажившие раны, молчаливо удивившись тому, что так много шрамов на молодом теле. Уж видно боёв прошёл не мало, что внушило уважение. Лекари, как и старики, всяко подобное ощущают — коль увидят, что ты тоже страдание поведал, считают, что и ты чего-то стоишь. Оттого уж позже ласковее с ним заговорила, но о битвах не выведывала. Вручила ему отвар, наказав пить его до следующего дня, покуда не пройдёт лихорадка. И, собрав в корзину свои травы, покинула дом.       Лекари приходят к больным, проверяя их, давая хозяевам дома нужные травы да говоря, что должны делать для выздоровления, и уходят.       Закрылась дверь, оставив его в тишине в незнакомой комнатушке. Осев вновь на кровать, не знал Крузар, куда ему деваться. Не сбежать ли? Да куда уж? За ним так и не пришли, в другое королевство его не примут, странников в иных землях не жалуют, так что же, куда поддаться?       За размышленьями принялся осматриваться.       Убранство дома охотника было из древа, ещё свежего. Потолок, как ни диковинно ему, был не покрыт плесенью, паутиной или пылью. По всему вероятию, не столь давно построили это место. Кровать была обита не чем-то тёплым, и построена не далеко от пола. Значит, он находится больше не у северных земель. Его кровать в лачужке была высоко над полом, дабы холод и вода не коснулась постели, а в южных домах тут уж и кровать пониже, и стены тоньше. Каменная печушка, что была растоплена, не оставляла грязи, уходя по строению диковинному куда-то вверх, на улицу. Тут было чисто, не захламлено, но и не пусто. Стол, на котором были клинки да ножи, стул на крепких ножках, сундук да окно с расписными наличниками. А на стене, что удивительно, был выведен узор яркой краской, извилистый и чарующий. Руна колдовская, оберегающая.       Крузар любил осматривать дома. По ним можно узнать всё о хозяине. И помимо опрятности и расчётливости он увидел и то, что некто невероятно добрый приютил его, обеспокоившись странником и доверившись ему, ибо Крузар, оставшийся без присмотра, вполне мог дотянутся до лежащего у стены меча. Это во многом успокоило его, пусть и создало новые вопросы. Куда более привычным было бы, если бы меч сокрыли, а руки к кровати повязали. Немыслимое безрассудство.       Хозяин этого дома пришёл через некоторое томительное время, тихо приоткрыв дверь и, встретившись взглядом с лежащим, с облегчением улыбнувшись.       Это был еще один скелет, ростом чуть ниже рыцаря, однако же крепче в плечах. Как позже представился, Азур, охотился в ту пору в лесу на оленя, что терроризировал посевы жителей этой деревни, и увидел кабана. Про исполинские размеры ещё долго рассказывал с восторгом, слишком ярким, изображая, как натянул тетиву и выпустил стрелу, искусно угодив в лопатку зверя. Лишь когда тушка была уже поднята, увидел он и рыцаря, что мог стать пищей для зверя. — После уж и тебя заприметил. Думал, что нагнулся вепрь к земле за едой какой, да за теми же грибами, их у нас тьма тьмущая. Ты был столь бледен, что решил, — опоздал, загублен ты зверьём. Да вот, на счастье, подоспела помощь. — улыбнулся рыцарю, что столь изучающе на него глядел. — уж не серчай, но осмотрел тебя, дабы знать, с чем к лекарю пожаловать. Твоя кольчужка уж была совсем плоха, рубаха вся истлела, и раны покрывали тело — тут же охотник вспомнил о чём-то, встав и поспешив к столу, на коем были травы. — Благодарю я за спасенье. — Крузар сердешно произнёс, пусть несколько пусто, без счастья, сопроводив взглядом. — Кольчуге моей уж много лет. Могу ли я забрать её? — Отнёс к кузнецу нашему. — Азур махнул рукой назад, обыскивая сундук под столом, отодвинув тяжёлую крышку. — Он столь искусен — ты бы знал! Тончайшие работы выполняет, да так, что изделие крепкости своей не потеряет. Коль закончит скоро — в одночасье передам. Он у нас такие оружия куёт. — В голосе проскользнула нежность, что не осталось незамеченным. И, осознав то, охотник мигом повернулся, покрывшись румянцем. — Он мастер в своём деле, не тревожься. — И не тревожусь, верю в мастерство кузнеца. — Рыцарь всё же улыбнулся, пусть и слабо, но это грело душу охотника. Монстр с глазами цвета яхонтого сапфира видел в его глазах печаль, оттого и говорил много, желая уберечь от тоски. — Ты рыцарь, как я погляжу? Откуда ж путь ты держишь? — Из северного королевства я, при короле Азгоре. — В голосе скользнул холод. — Из того места? — вдруг ахнул скелет, вконец развернувшись, держа в руках найденный платок гостя и, встретившись с его глазами, тут же отдал . — Слыхал я, что уж десять лет ничто там не растёт, что многие из народа были сгублены. Некоторые охотники были у вас с разведкой да едва сбежали от… Оголодавших. Как же выжил ты?       Крузар и рассказал, какие дела были в уже погибшей деревне. Солгал, что ради пропитания держал всегда он путь далёкий, ибо не был глуп. Он знал, как в королевствах не жалуют нечисть, оттого не поверили бы в чистоту их намерений. Видел он и по дому, что не желанны гости тёмные. На оконных наличниках были узоры луны да солнца, что вырезаны для защиты от сторонних сил, не пропуская их внутрь, ставни были расписаны крестами да зверьми, а на стене руна защитная. Увидал он вышитые на поясе охотника те же знаки для защиты, понимая, что по их вере грешно брататься с нечистью. И смолчал о том, что леший был ему другом, что не раз выручал.       Все узоры, что наносили на дома и одежды, отгоняли прочь лешего, и юный Крузар в своей новой хижине не украсил ставни иль же двери, оставил чистый узел на рубахе, дабы не обидеть приятеля защитными знаками. И то было диковинно для всех рыцарей, народа и королей. Иной раз могли пустить молву, что он с нечистыми дружбу водит, раз от них защиты не ищет. Но рыцарь лишь махнул рукой на их клевету, всё так же нося одежду без узоров, однако же не говорил о том, что так оно и было. Прознают коль о том, что взаправду с тёмными он силами знаком. — Тотчас в огне сожгут. Уже не раз видел подобное в других землях, и его до сей поры защищает лишь звание рыцаря от подобных приговоров инквизиций. Но в ином королевстве он — никто, и его могут в мгновенье к казни приговорить.       Поведал лишь о короле, что жаден был да грешен, о людях, чьи жизни были отняты в искуплении злодеяний, о своей потере, что скрывал платок на шее, о своих странствиях. По просьбе скупо рассказал об отце, сокрыв о том, что мать сожгли за обвинение о связи дитя с Дьяволом, поведав о страшном пожаре по вине свечи, что была опрокинута невесть кем. И, когда поверили в кривду, печально вздыхая, принимал чужое сочувствие, не позволив себе показать ту печаль, что была на сердце. — Тебе некуда идти. Быть может здесь остаться пожелаешь ты? Наш люд будет рад новому воину, коль захочешь ты вступить в защиту. Иль хочешь — можешь ремесленником ты стать. Уйти пожелаешь — мы поможем тебе добраться к морю. — Не знаю, куда поддаться мне. — Тяжело вздохнул он, задумавшись на миг. — Покуда не решу, могу быть воином для защиты? — Всегда будем рады! — Охотник, услышав такой ответ, едва ль не засветился, улыбаясь широко. — У нас охотников и воинов едва хватает, уж нечисть на землях взбушевала, а страшно всем, на учения не спешат. Ночами мы ведём дозор, дабы не пробрался никто. Но в эти ночи, пока ты не излечишься от лихорадки. — И не вздумай из избы выходить. Однако ж если на службу решишь вступить — должен будешь мастерство своё проявить. Эстерна, что главнее всех охотников у нас, осматривает новичков, обучая. — Я не раз был в боях, и мастерству рыцаря обучен. — Чуть нахмурился Крузар, метнув взгляд на свой меч. За глазами проследили, и покачали головой, садясь на постель рядом. — У нас иное всё. Не столь опасны нам смертные, как нечисть, что снуёт ночами да желает умертвить всех, кто не успел сокрыться до темноты. Знаешь ли ты о вампирах?       Крузар предчувствовал услышать обо всех существах, коими пугают с детства родители да старики. О вервульфах, о ведьмах иль леших, о чертях и прочих. Но вампиры? Диковинное слово. И посему поинтересовался, ответив честно что не слыхал о них ни разу.       И ему принялись рассказывать. Вампиры — существа лунные, вечные. Они пьют кровь для того, чтобы поддерживать тело мёртвое живительными соками, оставляя тело жертвы без единой капли; что они чудовищно сильны и порой могут проломить каменную ограду коль пожелают; что они быстры и скрытны, прячась в лесах от взглядов покуда не нападут на жертву. Они опасаются света и чеснока. Смертельно для них и серебро, что не отражает их из-за отсутствия души, и что не могут они в дом войти, покуда им не позволят. Но забыл, увлёкшись красочными описаниями и интересом собеседника, не сказал о самом главном, о чём пожалел после. По виду описывал их как чудовищ с острыми зубами, но не упомянул о обликах смертных и форме мышиной.       И, будто невзначай, Азур поведал ему даже о том, что есть лишь один вампир, что добр к ним и на чьих землях они живут. — Охотитесь вы на вампиров, но при том дружны вы с ними? — непонимающе встрепенулся рыцарь, вслушивающийся, внимая каждому слову, что столь было похоже на сказку. — Есть и другие вампиры — Азур, завария отвар, поглядывая в окно, отсчитывая время до дозора, терпеливо пояснял — есть те, кто недавно обратился: они кровожадны, но слабы умом и силой, ими повелевают тёмные маги да старшие вампиры, их можно убить и простым огнём или солнцем. Старшие вампиры, что уже живут давно, да скрываются, нападая невзначай, волоча существование в норах и склепах, опасаясь солнечных лучей и врываясь в дома без приглашений. Есть же и те, кто произошёл от рода знатного. Их, в отличии от других вампиров, не кусали, и они уж много столетий живут на земле. Их осталось не так уж и много, однако они сильнее других. Солнце их лишь ранит, серебро оставляет недолгие язвы, они быстры, сильны, но насыщаются кровью быстро. Коль жители деревушек будут с ними в соглашении — они станут защитой от другой нечисти. У нас в лесах и лешие не пугают, и ведьм не видать подле деревни — то Лорд Фаллаций отгоняет. В ответ… Один раз в год мы отдаём одного жителя ему. Но не пугайся — по обычаям, он согласился и на нездорового, готового жизнь отдать и без его клыков. В остальное же время он ищет заблудших к нам разбойников, коих стало приходить всё больше. Для них лесные угодия — прибежища для злодейств. Он защищает нас. Вот, посмотри. — Охотник вдруг протянул руку, на которой трещина лёгкая виднелась — это метка вампиров. Согласен ты на их условия — они вычерчивают знак на руках. Если пожелаешь ты остаться — он тебе такую же поставит. Не опасайся — это не больно. — Вы отдаёте своих же на растерзание. — Крузар холодно произнёс, пусть и было слышно в голосе едва сдерживаемое презрение. — И вы называете себя защитниками?       Рассказ, беспечно выложенный, вызвал в нём негодование. Слыхал он о тех, кто в жертвы своих же близких отдаёт, во избежание надуманной кары, боясь ветра и света, с нечистью связывая все свои беды — неурожайность или хворь. Забрёл он в деревушку столь же яро верующих? Нужно бежать, лишь только цел он будет. Рыцарь бы и не подумал в жертву принести того, кого защищал. Отвратно. Скривившись, отодвинулся едва, покуда сил хватало. — Однако же, смертные от нечистых не спасут. — В ответ плечами лишь пожали, будто и не говорили о зверских жертвоприношениях, и будто не замечая, как взгляд гостя сменился. — Он же может даровать защиту. Кабы не было его — давно бы нас вампиры растащили и умертвили. Поначалу и он на нас нападал, и от беды не защищал. — Замолк вдруг, осознав, что проболтался. И встретив взгляд недоверчивый, удивительно-разумный после лихорадки, сдался.       Некогда вампиры, проживающие в этих лесах, нападали каждый месяц, утаскивая всех, кто по лесу ночью гулял. И ничто не спасало от напасти, покуда они символы на дверях и окнах не вырезали. Хотя иной раз и крыши могли проломить, дабы желанное добыть. Но вот однажды к ним приехал заморский живописец из-за моря. Инкрэ, как звали его, не знал их языка, и не внимал предупреждениям от охотников о вампирах. Гулял почём зря на закате и ночью, рисовал озёра и леса вдали от границы. До тех пор, покуда не привлёк внимание того чудовища, коим был Лорд, своими картинами. — И одной тёмной ночью, — доверительно-тихо прошептал Азур. — Живописец услыхал тихий стук в ставни. Не зная о том, что у нас нечисть водится, открыл окно — да и пропал. Нечисть коль не впустишь, не дозволишь им ,— зайти не сможет. Разве что через крышу, но и то стало недостижимо — крыши мы тоже символами стали укрывать, и иной раз это проходило. Инкрэ же впустил его, вот и исчез. Но не прошло и пару лун — мы его поминать уж думали — как он, целый и невредимый, необращённый, явился ранней зарёй, передав нам весть о том, что некий Фаллаций желает с нами, охотниками, обговорить о защите. И с тех пор перестали пропадать жители в лесах, и живописец уж который год жив — иной раз приходит в деревушку за товарами иль же для разговоров. Однако же вампиры, быть может, в лесах чуть далее водятся, и порой забредают в чужие угодья. Посему и были созданы мы, охотники. Мы обучены защите, знаем как изготавливать то, чего даже вампиры опасаются, и если уж нападут на нас — знак нам нужно подать Лорду тотчас. — Неужто вам по душе страх перед Лордом? Почему бы не сбежать в иные земли? — Крузар негодовал, помня, как всякий раз опасался за жизни люда со своих земель. Как можно в жертву принести? — Ты знаешь ведь, что стольких жителей на иные земли не примут. — Чуть сурово промолвил, головой покачав. — Переберёмся через море — и нас растащат как диковинок. Уж больно в иных землях любят тех, кто от них отличен. Быть может будут как зверушек держать малых детей, девиц забирать на растерзание, а воинов на потеху толпе в клетки запирать будут или посмертно на труд отправлять. А леса кругом — принадлежат вампирам и иной нечисти. Хотя их и не видали уж давно. Однако же Инкрэ ведал о других вампирах. Их мало осталось, но кто знает, что происходит за морем. Нужно быть начеку, чтобы забредшие сюда не утащили народ. Быть может, они люд обращают где-то на неблизких землях, и их может быть и сотни. — Как же обращают? — с каждым словом, что произносили столь легко, становилось ему не по себе. Уж понял Крузар, что разорили и его родную деревушку вампиры. Силой прорвали крыши и двери, обескровили всех жителей. Но в действительности ли они могут обращать? Что если тела, что лежали клочьями, соберутся в новых созданий?       Азур увидел смятенье и неспокойствие в чужих глазах. И позволил себе положить руку на его плечо. Он осознал, кто напал на королевство Севера, с которого пришёл рыцарь, но уж произошедшего не воротишь. Однако оставлять его с тяжёлыми думами после хвори не желал. — Жители в твоей деревушке не могли бы стать слугами вампира. Дабы создать их, ему нужны тела. Он должен обескровить их не до конца, влив свою тёмную кровь в их жилы. Но ты поведал, что были разорваны все в клочья. Коль так — вампир их не сумеет призвать на помощь. Они, слуги, зовутся вурдалаками. Их я ни разу не встречал, однако же вампир нам поведал. Быть может повезёт тебе — и ты Фаллация встретишь. Он может и знает что о вашем королевстве.       Крузар кивнул в согласии. Его ноги слабо дрожали от столь страшащего сказания, но был прикрыт одеялом и то было не обозримо. Где видано чтобы у рыцаря колени дрожали как у барышни какой? Позор ему. Его слабости.       Но было что-то, что заставляло колыхаться смятению. Будто забыл он что-то. Быть может, коль жители этой деревушки были дружны с вампиром, ему следовало рассказать о лешем, той же нечисти, с которой он дружен? Но страх быть сожжённым на костре, был сильнее его. Во многих королевствах видел он, как люди придавали огню девиц да детей, опасаясь что те причастны к злу, однако ж и не зная так ли верны их сужденья. Видел как топили их, как велики были муки невиновных от изощрённых приспособлений, используемых потехи ради. И понимал, что не так важно им знание, ту ли ведьму, что морочила их разумы и проклятья насылала, до пепла жгли. Люду важно было винить кого-то в своих бедах. Важно было понятие, ощущение того, что они в безопасности. Что кто-то заплатил за злодейство. Это словно вырисовывать символы защиты на игрушках для детей. Пусть и не спасёт то, однако ж охранные знаки рядом. Не создавая защиту, лишь своим видом напоминая о борьбе с нечистым. Так и с ведьмами. Они могли быть и не нечистью, однако ж от них избавились, а значит попробовали бороться. Навеянная защита — хоть небольшое, да успокоение.       Крузар смолчал о том, как нечисть лечила его. Как спасала не раз, как гуляла рядом и приносила еду, как прощались они с нежностью, и как оберегали, иной раз удерживая в лесу дабы не позволить свершиться расправе. Не говорил о тех ночах, что провёл он в первую зиму с лешим, когда с повязкой на глазах ощущал маленькое тельце, что прижималось к его груди, и как сквозь сон ощущал, как чуть большие пальцы гладили по щекам, не давая погрузиться во мрак, как знакомые хлопки крыльев указывали на то, что леший рядом, что будет оберегать. Сокрыл и то, что желает он видеть ещё раз иного так же сильно, как вернуть брата.       Крузар скучал по столь близкой душе нечисти. Но о том он не расскажет никому.       Ибо с нечистью не позволено дружбу водить. Как бы не заботились духи — уж лучше правду сокрыть, чем на костры инквизиций угодить.