Кошмар, следующий за ним по пятам

      В трактире «У Седого Волка», куда не доносился шум деревенской жизни, царила тягостная, густая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Пламя отбрасывало на стены искажённые тени, которые плясали на почерневших от времени брёвнах, будто пытаясь подслушать невесёлый разговор троицы, сидевшей за грубым дубовым столом, испещрённым выбоинами от кубков и ножей. Грубая скатерть, когда-то белая, ныне походила на пепелище, усеянное пятнами от пролитого эля и застывшего жира. В углах, куда не достигал оранжевый свет очага, клубилась сырая мгла, пахнущая плесенью, перегорелым маслом и старой тоской. Пол, устланный поскрипывающими от шагов досками, хранил в щелях память о прошлых посетителях — обронённые пуговицы, обломки глиняных трубок, иссохшие стебли полыни, что бросали под стол для отпугивания злых духов. На потолке чернели копотью старинные балки, увешанные связками лука, петрушки и пучками иссопов.       Эстерна, сжав в руке кубок с недопитым вином, смотрела в огонь. Её единственный глаз, цвета яшмы, отражал языки пламени, но внутри бушевал иной огонь — ярости и бессилия. Она перекатывала край кубка по деревянному столу, оставляя вмятину, создавая тихий хруст дерева от каждого движения. Азур сидел рядом с наставницей, сгорбившись, а его обычно беззаботное лицо было искажено гримасой вины и досады. Он вертел в пальцах пустую чарку, не в силах поднять взгляд на своих спутников.       Фаллаций, в отличие от них, сохранял ледяное спокойствие. Его тёмные костяные пальцы задумчиво обхватывали собственный подбородок, пока его взгляд, направленный на огонь, отражал золотые беспокойные всполохи. Он был центром этого молчаливого шторма, источником той неумолимой правды, что висела в воздухе, густой, как дым от очага. Правды, что тяготила их, лишь ночь стала подступать к своему завершению, являя туманный рассвет, что стыдливо пробивался сквозь грязные, затянутые паутиной стёкла единственного окна.       В воздухе стоял запах старого дерева, сырой земли из подпола и тления, смешанный с терпким ароматом вина и горечи полыни — запах безысходности и решений, принятых в кромешной тьме.       — Он не останется, — тихо, но чётко произнесла Эстерна, ломая тишину. Её голос прозвучал как приговор. — После того, что случилось… После того, что он узнал. Мы его не удержим. Гордость и упрямство воина не позволят ему прятаться за нашей спиной, как перепуганному зайчонку.       Азур с силой поставил чарку на стол, заставив её звякнуть.       — Это я во всём виноват! Надо было сразу всё ему рассказать! А я… я подсыпал эти проклятые травы, вёл как ягнёнка на убой к Фаллацию… Он никогда не простит этого. И будет прав. А теперь он…       — Ваша вина, месье Азур, лишь в излишней заботе и волнениях о том, кто не является птенцом вашего гнезда, — парировал вампир, его голос был ровным и без эмоциональным, с привычными шипящими нотками покровительственного спокойствия. — И она меркнет перед фактом, который мы все так упустили. Метка чужака, не нашей деревни, и не вашего мира… Что была вплетена в его запах, его кровь, его плоть, ещё до прихода на эту землю.       Он сделал паузу, дав этим словам прочно осесть в разумах слушателей. И, встретив на лицах охотников непонимание, продолжил объяснять терпеливо, опустив ладонь вниз, но не кладя на стол, в древнем инстинкте вампиров прикрывая грудь.       — Это не просто знак. Это клеймо судьбы, выжженное в самой его сути. Эта метка «le baiser Éternel». Священный для нас. — и, встретив чуть насмешливый, полный горечи взгляд Эстерны, объяснил — Да, мадемуазель, даже для тёмных существ есть правила, которые чтут. Эта метка ставится единственный раз в жизни, дабы вампир связал свою жизнь с избранником. Но не только для обозначения принадлежности ставят её. Для других наших сородичей его кровь теперь — смертельный яд. Но для самого Дриамэра она — единственный нектар, Крузар — единственный желанный трофей, и единственный шанс не проводить своё бессмертие в одиночестве. Дриамэр выбрал его, уже давно. И он не остановится. Он будет преследовать его через леса и горы, через пустыни и моря, покуда Крузар не останется с ним. И не безопасности ради я хочу увести рыцаря из деревни, из опасения перед праведным гневом Дриамэра, а долг чести. Правила нашего рода вампиров нерушимы: никто не может удерживать избранного другого, никто не смеет пытаться коснуться его для объявления своим. Я дал ему убежище сегодня на ещё одну ночь, дабы открыть вам глаза. Но скрывать его дальше — значит объявить войну не только Дриамэру, но и всему, что осталось от нашего древнего обычия, чего я не намерен совершать.       — Что же нам делать? — в отчаянии спросил Азур. — Отправить его на верную гибель? Этот… Дриамэр уже убил одну из наших! Элинор была всего лишь приманкой для него! — юный охотник вспоминал тело девушки, что столь опрометчиво вышла на улицу ночью, которую убивали медленно, вырывая из хрупкого тела громкиий крик. Не чтобы насытиться. А дабы привлечь.       — Мы не можем его защитить здесь, — холодно отверг попытки отстоять рыцаря Фаллаци. — Я не намерен объявлять нашему роду вампиров войну или же брать на себя клеймо опозорения. Однако, мы можем дать ему шанс.       В таверне, закрытой для разговора Лорда и охотников, повисла тяжёлая тишина, но уже полная зыбкой надежды. Вампир медленно встал, его тёмный плащ поднялся, скользя по полу, переливаясь алым маревом, будто густая кровь. Он задумчиво подошёл к карте, что составлялась зашедшими в их деревни арфистами и купцами. И указал на хребты далёкие, горные.       — Вдали есть тропа, старая, полузабытая смертными. Она ведёт на восток, через Чащобу Стенаний, где ветер проносит старые сказания и многовековую боль в своём мертвецком вое и хоре. Там, за хребтом, когда-то была деревня. Древняя, как эти горы. Люди покинули её много зим назад, спасаясь от чумы. Но стены ещё стоят. Легенды гласят, что место это… особенное. Силы там переплетаются, и вампиру, следующему по следу метки, будет нелегко пробиться сквозь чары, что опутали те руины. Быть может, колдовские руны отталкивали иные силы тёмные. Дабы ваш рыцарь не заплутал — передайте ему ягоды морошки от ведьминого сглаза. И гоните прочь, покуда я не передумал и не позволил, как велит мне честь, передать его в руки Дриамэру — а после проговорил уже тише, про себя — счастье рыцаря, что я учуял след чужой после того, как в погоню бросился и забрал его из чужих, жаждущих, но по праву обладающих им когтей.       Эстерна мрачно покачала головой. Ей не по нраву было то, что вампиры относились к смертным так, будто некоторые уродились лишь для нечисти в супруги. Но отбросила прочь возражения, смотря лишь на извилистый маршрут, что должен был сберечь Крузара от неминуемый беды. Быть может, коль отсрочат… Будет шанс избежать опасной связи? Поцелуй вампира перестанет звать Крузара в самую чащу? Однако же, сомнения одолевали мудрую охотницу.       —Бросить его в пасть к тварям в Чащобе Стенаний? Это то же самое, что убить его самим.       — Это даст ему время, — возразил Фаллаций. — И выбор. Дриамэр силён, но древняя магия мёртвых мест способна сбить со следа и опытного охотника. Если рыцарь так же упрям и ловок, как вы все утверждаете, у него есть шанс. Шанс найти это место, отдышаться и… Быть может, найти способ сразиться с своей судьбой. Или принять её, но уже обдумав, без ваших пугабщих слов о нечисти и образах незнакомых. Здесь же, — он повёл рукой, указывая на стены трактира, за которыми спала деревня, — его ждёт лишь роль жертвы в клетке. Рано или поздно Дриамэр найдёт лазейку, крышу неосвещённую, или же кто-то из жителей, движимый страхом, сам откроет ему дверь. И тогда кровопролитие будет куда страшнее. Но это уже я буду не в силах остановить.       В камине с треском прогорело полено, рассыпавшись грудой алых как кровь искр, что на миг осветили запылённые бутыли на полке за стойкой, пустые бочонки в углу и суровый, потрескавшийся лик Седого Волка, вырезанного из дерева и навечно вмурованного в стену над очагом. Эстерна закрыла свой единственный глаз, будто отгоняя мучительные образы. Она понимала правоту слов вампира. Это был жестокий, отчаянный план, но другого не было. Тишина в трактире сгустилась вновь, стала осязаемой, как холодное железо ошейника, приготовленного для того, кого они пытались назвать гостем, а теперь должны были сделать беглецом.       — Он уйдёт до полудня — прошептала она, открыв глаз. В нём читалась решимость, выкованная из отчаяния. — Мы дадим ему припасы, карту и скажем… Скажем правду. Всю. О тропе, о деревне, о том, что это его единственный шанс. А там… пусть решает его воля и удача.       Азур бессильно опустил голову на руки. Лоб его упёрся в прохладное, шершавое дерево стола, впитывая запах старой смолы и горечи. Он представлял себе Крузара, одного в том лесу, преследуемого не просто монстром, а самой судьбой, воплощённой в образе влюблённого и яростного вампира. Он представлял Чащобу Стенаний, место, о котором в деревне боялись говорить даже шёпотом, где, по сказаниям, деревья росли так близко, что их ветви сплетались в непролазную сеть, а корни обнажались, будто кости давно усопших великанов. Говорили, что там воздух густеет от невысказанных обид и стонов, что ветер не просто воет, а шепчет проклятия на забытом языке, сбивая с пути путника и заводя его в трясину отчаяния.       Фаллаций кивнул удовлетворённо, его белые клыки сверкнули в свете охрового пламени, а его алые глазницы были прикованы к огню, будто в языках пламени он читал грядущие события, написанные дымом и пеплом.       — Предупредите его, мадемуазель Эстерна. Предупредите, что метка — это не только проклятие. Это и его щит. Пока она на нём, ни один другой вампир не причинит ему вреда. Их будет отвращать его кровь, словно святая вода, а ведьмы будут желать морок навести, дабы из его крови зелье для своей защиты создать. Но и оборотня голодного, и шишигу болотную, и прочую нечисть лесную — она не остановит. Её чары направлены лишь на кровных родичей ночи. Пусть не расслабляет бдительность, приняв себя за неуязвимого на земле ему подвластной.       Он поднялся, его тёмный плащ скользнул по полу без единого звука.       — Рассвет наступил. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы отсрочить погоню, пусть и был не в праве. Но не надолго. Я поведу Дриамэра ложным следом к морю, зароню сомнение в его разум, иной запах подброшу — кровь оленя, испачканную в одежде рыцаря. Дриамэр чует его. Голод зверя, что так долго сидел на цепи и вкусил запретный плод, не утолить одной каплей. Он почуял вкус, и теперь ничто, кроме самого источника, его не насытит. У вас есть время до заката. Не более.       Лорд растворился в тени у двери, его внушительная фигура стала небольшим сгустком тьмы, что и та растворилась, в два взмаха крыла скрывшись под крышей, а после и скрылась среди высокой травы, летя к замку. Лишь занавеска у входа колыхнулась, будто от лёгкого сквозняка, да на полу, где он стоял, остался едва уловимый отпечаток, будто пепел, пахнущий холодной землёй и старой кровью.       Ушёл, оставив двух охотников наедине с тяжким решением и гнетущей тишиной, в которой теперь звенело лишь одно слово, одно имя, ставшее приговором для того, кого они пытались спасти.       Дриамэр.

***

      Лишь свет забрезжил, сияя ярко, отгоняя тьму, охотники с рыцарем вышли к тропе. Роса на траве лежала, словно слёзы ночи, и каждая капля отражала бледное, безрадостное лицо Крузара. Воздух был чист, пахнул хвоей и сырой землёй, но от этого предрассветного спокойствия веяло не миром, а прощальной тишиной, что предшествует долгой разлуке.              Эстерна провела рукой по гриве гнедого мерина, чья шкура отливала медью в утренних лучах. Конь беспокойно переступал копытами, чувствуя напряжённость в воздухе, чужой запах и дрожь, что шла от человека, которого ему предстояло нести прочь от дома. Он фыркнул, выпуская облачко пара в прохладный воздух, и ухом повёл, словно прислушиваясь к чему-то незримому, что уже висело в чаще. — Его зовут Упрямец, — сказала она, передавая поводья Крузару, привычно уже тихому, что всматривался во тьму. — И имя своё он оправдывает с лихвой. Но он быстр и вынослив, как мало кто в этих землях. Даже волчья стая не угналась бы за ним, а уж тем более… — она запнулась, подбирая слова, и в её единственном глазе мелькнула тень той самой погони, что уже началась в мире, незримом для них — и те, кто быстр как ветер, но чьи крылья не вечны под солнцем. Садись на него верхом, и едь так далеко, как сможет его сила. На восходе второго дня, когда конь споткнётся третий раз, оставь его пастись, и уходи. После он вернётся к нам, и мы будем знать, что ты подле деревушки, что на карте отмечена. Не задерживайся дольше — лес слышит шаги, и тропа имеет память.       Азур протянул скелету завёрнутые в платок алые ягоды, ткань была грубой, льняной, но ягоды сквозь неё просвечивали, как капли запекшейся крови.       — От морока лесного они тебя защитят. Не слушай голоса ветров и стенания гор. Все души погибших в ущелье навеки останутся там, не иди на их голодный зов. У тебя иная дорога. Морок ведьмы попытаются на тебя навести — так ты ягоду одну съешь, и тотчас злой умысел в чужих словах услышишь и облик истинный увидишь. И не доверяй ручьям в тех местах — вода в них горька и память о болезнях хранит       Крузар молча принял поводья. Пальцы его, обычно твёрдые и уверенные, слегка дрогнули, коснувшись тёплой кожи коня. Его лицо было бледным, будто высеченным из мрамора, а под глазами залегли тёмные тени бессонной ночи. Вся его стать, всегда такая прямая и гордая, теперь казалась чуть согнутой под невидимым грузом — грузом правды, что легла на плечи тяжелее любой кольчуги. Он уже не смотрел на Эстерну и Азура с прежним доверием. Взгляд его был отстранённым, обращённым внутрь себя — в тот хаос, где обломки его прошлой жизни сталкивались с леденящей душу правдой, перемалывая в пыль детские воспоминания о золотых глазах в чаще и заменяя их образом алых глаз, жадно взиравших на его шею. — Он не хочет твоей смерти, Крузар, — тихо, но медленно и уверенно произнесла Эстерна, заставляя его на мгновение встретиться с ней взглядом. Её голос был твёрд, как сталь её меча, но в нём читалась трещина сожаления. — Метка на твоей ключице… Она не вестник смерти. Она вестник иной участи, куда более долгой и, быть может, куда более страшной для души, привыкшей к свободе.       Азур, стоявший поодаль, сгорбился, будто от удара. Он с трудом выдерживал тяжесть этого откровения, что поведал им в таверне Фаллаций, и теперь видел, как каждое слово вонзается в Крузара, будто отравленные клыки.       — Дриамэр, — выдохнул охотник его имя, и оно повисло в воздухе, густое и сладкое, как патока. — Он не охотится за тобой как за добычей. Он… Претендует на тебя иначе. Согласно их законам, ты уже принадлежишь ему. И он будет преследовать тебя не чтобы убить, а чтобы… обладать. Не позволь ему себя коснуться, нагнать тебя, околдовать. Будь смел и упрям, юный рыцарь. Держи говор строгий.       Слова падали на плечи и рассудок Крузара, как камни на хрупкую ветвь дерева. Он стоял, неподвижный, и казалось, вот-вот треснет под этим напором. От уст охотницы, рассказывающей о вампире, они звучали куда страшнее любой угрозы расправы. Смерть была простой и понятной. Это… Это было иным. Гораздо более чудовищным. Это была пытка неиссякающим вниманием, вечная погоня, где целью было не истребление, а порабощение души и тела.       — Фаллаций не может его остановить, — продолжала Эстерна, вручая Крузару свёрток с припасами и потёртую кожаную карту, углы которой были загнуты, а на поверхности проступали потёки от влаги и следы чужих, давно стёртых пальцев. — Среди вампиров есть правило: никто не имеет права удерживать избранного другого. Ты для него — не просто беглец. И эта метка, — она кивнула на его ключицу, — это и твой щит, и твой сигнальный огонь. Для других вампиров твоя кровь теперь яд. Но для него — единственный смысл существования. Беги же, и пусть этот яд в твоих жилах станет твоей защитой.       Крузар мгновенно прижал ладонь к тому месту, где скрывалось под тканью никогда ранее не замеченное им клеймо. Он ощущал не боль, а невидимую, удушающую хватку, сковывавшую его прочнее любых цепей. Цепи можно было разбить. А это… Это было частью его самого, вплетённой в плоть обещание, данное без его ведома.       — Восток, — Эстерна указала на карту, на едва заметную тропу, уходящую в Чащобу Стенаний, обозначенную дрожащей линией, будто картограф сам боялся вести перо в ту сторону. — Там, за хребтом, есть старая деревня. Люди покинули её. Но стены ещё стоят. Говорят, место это обладает своей силой, старой и неподвластной вампирам. Возможно, их чары собьют Дриамэра со следа. Это твой единственный шанс. Не сражаться — спрятаться. Переждать. Подумать. Беги. Беги, юный рыцарь, и не оглядывайся. Ибо то, что увидишь за спиной, может лишить тебя последних сил.       Крузар медленно, словно скрипя всеми костями, вставил ногу в стремя и поднялся в седло. Упрямец взбрыкнул, почуяв чуждую руку, но рыцарь уверенной хваткой взял поводья, усмиряя его, прикоснувшись к боку ногой. В его движениях не было ни злобы, ни прощения. Была лишь ледяная, отточенная решимость, выкованная в горниле предательства и шока, решимость зверя, загнанного в угол, но ещё не сломленного.       — Спасибо за коня и карту, — его голос прозвучал глухо, без интонаций, будто доносясь из глубокого колодца. Он больше не смотрел на них. Его взгляд был устремлён на восток, где над лесом поднималось солнце, не сулящее тепло и спасение от ищеек, а лишь освещающее путь к новому убежищу, длинную и одинокую дорогу, утопающую в зелёном мраке.       Он коротко кивнул, развернул коня и тронул его пятками в бока. Упрямец рванул с места, поднимая облако пыли и сбивая росу с папоротников. Копыта застучали по утоптанной земле, звук этот был резок и безжалостен в утренней тишине.       Эстерна и Азур молча смотрели, как всадник, не оглядываясь, исчезает в зелёном мраке леса, и с каждым его шагом тишина смыкалась за ним, поглощая последний след. Унося с собой невысказанные извинения и тяжкое бремя чужой, всепоглощающей любви, что неумолимо следовала за ним по пятам, невидимая, но ощутимая, как сжатие воздуха перед грозой.       Дриамэр стоял на краю деревни, скрытый глубокой тенью старого вяза. Кора дерева была шершавой и тёмной, как его плащ, и в её трещинах копилась ночная сырость, будто слёзы самого леса. Он не видел их — ни охотников, ни убегающего рыцаря. Но он чувствовал. Всей своей потусторонней сутью, каждой частицей вампирского естества, что навеки срослось с душой лесного духа. Чувствовал каждое биение встревоженного сердца Крузара, учащённый стук, отдававшийся в его собственном, давно замолкшем сердце болезненным эхом-напоминанием. Каждый вздох, наполненный страхом и отчаянием. И этот страх был для него горше любого дёготя, ибо он был прямым следствием его присутствия, доказательством того страха, что он навеял на того, кого хотел одарить теплом, пускай его тёмная душа была полна мрака и векового одиночества.       Уголки его уст дрогнули в намёке на полную тоски улыбку. В ней не было торжества, лишь глубокая, старая печаль, знакомая всем, кто любит слишком сильно и слишком по-своему. Нежность и одержимость, желание быть услышанным как много лет назад, как в первую зиму, смешались в его алых глазах в виде пылающего марева, где золотые искры былой дружбы тонули в багровом море вампирской жажды. — Беги, мой свет — прошептал он в тишине своего сознания, и мысль эта была полна не злобы, а томительного, болезненного ожидания, муки художника, что видит своё несовершенное творение и знает, что должен его переделать, как бы ни было больно. — Беги, пока есть силы. Наш танец только начинается. Ты сделал первый шаг — шаг прочь. Теперь моя очередь вести. И в конце я всё равно найду тебя. Чтобы больше никогда не отпускать. Но не в клетку, о нет. Дозволь мне лишь подготовиться к твоему появлению, мой славный воин. Я сотру с пути шипы и выровняю тропы, я усыплю зверей в чаще и отгоню духов, что могут смутить твой покой. Хватит лишь ещё одной ночи, и сказка для тебя будет создана так, как ты захочешь, как многие могли лишь мечтать. Замок из нежного камня и лунного света, сад из цветов и тишины… Всё будет так, как решишь ты.       Он исчез во мраке деревьев, не как тень, напоследок кивнув головой Фаллацию в благодарном вежливом прощании. Жест был исполнен древнего почтения Лорда к Лорду, признания оказанной услуги — отсрочки, что давала время не для побега жертвы, а для подготовки уютного гнезда для приглашения давно желанного сокровища. В ответ получил взаимный кивок, холодный и бесстрастный, и вторая фигура тоже исчезла во мраке, направив, как велел вампирский кодекс, избранного на верную тропу, уведя охотников от гнезда.

***

      Крузар не видел зверей и птиц, что будто вымерли.       Лес, в который он въехал, был странно безмолвен. Ни вспугнутой из-под копыт куропатки, ни перепархивающей с ветки на ветку сойки, ни даже комара, что обычно вился тучей в сырых ложбинах. Тишина стояла густая, неестественная, будто само дыхание чащи затаилось, прислушиваясь. Даже листья на деревьях не шелестели, хотя лёгкий ветерок должен был бы пробегать по верхушкам. Эта мёртвая тишина была страшнее любого воя — она говорила о присутствии чего-то такого, от чего бежало всё живое, что умело бежать.       Он был насторожен. Каждый нерв был струной, натянутой до предела. Его разноцветные глаза — алый рубин и белый опал — непрестанно метались, сканируя каждую тень между стволами, каждое движение ветки. Он не ехал, а пробирался, вжавшись в седло, рука никогда не отпускала рукоять фальшиона. Он прислушивался не только ушами, но и кожей, и костями, пытаясь уловить малейшую вибрацию угрозы в этом звенящем безмолвии. Он знал, что его ведут — не только картой, но и этой искусственно расчищенной дорогой, и от этого знания во рту стоял вкус медной монеты — вкус страха и унижения. Он был не путником, а пешкой на чужой доске, и каждый шаг вперёд казался ему шагом в приготовленную заранее западню.       Крузар делал привалы, но только ради коня, и то неохотно, выбирая открытые, продуваемые поляны, где негде было спрятаться внезапной атаке. Он спешивался, оглядываясь кругом, и беспокойно гладя его по шее, чувствуя под ладонью тёплую, влажную от пота кожу и мощную пульсацию крови. Он говорил с Упрямцем шёпотом, бессвязные, успокаивающие слова, больше для себя, чем для животного. Слова о тёплой конюшне, об овсе и покое, которых, он знал, может и не быть. Конь же, казалось, понимал больше своего всадника. Его большие тёмные глаза были полны не животного страха, а странной, почти человеческой тревоги и решимости. Он стоял спокойно, лишь изредка вздрагивая ушами, улавливая то, что было недоступно рыцарю, как если бы ему ветер нашёптывал тихие приказы.       Грива коня была длинной, будто водопад из тёмной меди и золота, струившийся по могучей шее и колыхавшийся в такт бегу. Казалось, каждый волосок в ней был пропитан силой земли и духом воли. В ней запутались былинки и хвоинки, но это не делало её менее величественной, скорее, добавляло ей вида лесного духа, что сам выбрал себе всадника.       Копыта стучали шумно по камням тропы, но звук этот был не тяжёлым, а отчётливым, будто удары метронома, отсчитывающего утекающее время. Каждый удар отдавался в тишине эхом, будто лес запоминал их путь. Но бег был лёгкий, словно тёплый южный ветер вдаль несёт облака. Конь не уставал, его дыхание оставалось ровным, а мышцы под кожей играли плавно и мощно, будто он нёс не доспехи и отчаяние, а лишь лёгкую поклажу. Эта неутомимость была почти сверхъестественной, ещё одним знаком того, что путь для них приготовлен, расчищен невидимой рукой. Рукой, которая вела их куда-то, и Крузар не знал — к спасению или к центру паутины.       Крузар пытался оставить его на склоне горы, где трава была сочней, а ручей прозрачен. Он спрыгнул, ноги едва держали его от усталости и напряженья.       — Останься, — прошептал он, спрыгивая и стараясь отвязать торбу с овсом. — Ты своё отбегал. Возвращайся к своим. У тебя ещё есть дом.       Но конь не дался. Он не отпрянул, а напротив, фыркая коротко и сердито, подлезая под рыцаря, толкая его могучим плечом, вынудив сесть на свою крепкую спину снова. Это было не непослушание, а настойчивая, почти разумная воля. Его большой умный глаз будто говорил: «Не дури. Нам ещё бежать. И ты не справишься один». И в этом упрямстве, в этом странном, почти разумном сочувствии было что-то такое, от чего комок в горле у Крузара сжимался ещё туже. Даже конь, животное, понимал, что отпускать его здесь — смерти подобно.       И всё это время, пока он скакал на этом послушном и пугающе неутомимом коне по безмолвному лесу, Крузар слышал шёпот, стенания на горах. То были не голоса ветра. Ветер был тих, будто и его приглушила незримая длань. Это звучало из самой земли, из расщелин, из-под нависших скал. То был тихий, многоголосый плач, полный тоски и безысходности, будто горы помнили каждую смерть, каждую потерю, случившуюся на их склонах. Шёпот иногда складывался в почти что слова, зовущие, манящие.       — Останься… Отдохни… Здесь твой покой… За тобой зверь идёт.       И каждый раз, когда этот шёпот усиливался, Упрямец фыркал, встряхивал головой и прибавлял шагу, будто силясь унести своего седока подальше от этих коварных, сладкоголосых соблазнов. Он, казалось, чувствовал подвох там, где человек мог бы поддаться усталости и отчаянию.       Шёпот не просто витал в воздухе — он начинал просачиваться сквозь мысли, как ядовитая вода сквозь трещины в камне. Сначала это были лишь отголоски, отзвуки чужой скорби. Но чем глубже они уходили в чащу, к подножию мрачных, зубчатых хребтов, тем явственнее становились страшные слова. Они звучали не снаружи, а рождались прямо в сознании, облекаясь в знакомые голоса.       Сперва послышался тихий, укоризненный шёпот, похожий на голос матери:       — Зачем ты оставил меня, дитя? Я горела в огне, а ты спал в лесу на мху… Малиной лакомился, пока я оплачивала твои грехи.       Слова обжигали, как угли того самого пожара.       Затем налетел резкий, холодный порыв — и в ушах зазвучал суровый, знакомый до дрожи бас отца, Гастера.       — Бесполезный отродок. Слабое звено. Ты опозорил род. Сбежал, как трус. Лучше бы тебя волк тогда загрыз…       Каждое слово било точно в цель, оживляя старые, глубоко запрятанные раны.       А потом, прорезая всё, — молодой, наполненный болью и упрёком голос Папайруса. — Братец… Зачем не приехал раньше? Я ждал. Я лежал среди обрывков и думал о тебе. Почему твой друг-леший не спас меня? Или… Он считал меня ненужным?       Это был не просто звук. Это была ощутимая боль, сдавливающая виски, холод, пробежавший по позвоночнику, горечь, подступающая к горлу. Морок вплетался в самые тёмные уголки памяти, вытаскивая наружу страх, вину и сомнение, полируя их до ослепительного, мучительного блеска. Казалось, сами скалы начинали шевелиться, принимая смутные очертания знакомых лиц, а тени между деревьев тянулись к нему тонкими, костлявыми пальцами. Воздух стал тяжёлым, им трудно было дышать, и каждое движение давалось с усилием, будто он шёл по дну глубокого, вязкого болота.       Крузар быстро съел ягоду. Он почти не почувствовал её вкуса — горсть твёрдых, кисловатых шариков была проглочена в один миг, с отчаянной надеждой на спасение рассудка. И случилось чудо — густой, липкий туман в голове будто прорезало лезвием. Наваждение не исчезло полностью, но его власть ослабла. Страшные голоса отступили, превратившись в далёкий, невнятный гул, словно их заглушила толстая стена. Теперь он слышал их не внутри, а снаружи — как жалобный, фальшивый вой, полный злорадства и голода. Он увидел, что «лица» в скалах — всего лишь игра света и тени, а тянущиеся «пальцы» — сухие, колышущиеся от ветра лианы. Но сердце всё ещё билось часто, а по спине полз холодный пот.       Но конь! Упрямец замер, его уши нервно задергались, крупная дрожь пробежала по всему телу. Его глаза, полные животного ужаса, широко раскрылись. Он слышал. Он понимал этот гипнотизирующий, смертельный зов иного мира, и этот зов сводил его с ума. Он начал пятиться, храпеть, глаза его закатились, грозя сбросить седока в приступе паники.       Не раздумывая, Крузар зажал коню уши своими ладонями, прижимаясь к горячей шее. Будто тот мог понять слова духов, но мог почувствовать намерение, скрытое за ними — намерение заманить, запутать, сломить. Он пригнулся к гриве, зашептал прямо в прижатую ладонь, заглушая внешний мир собственным голосом, тихим, но твёрдым: — Не слушай. Это ложь. Это не они. Держись меня. Только вперёд.       И, будто ощутив сквозь дрожь и страх эту хрупкую человеческую защиту, Упрямец фыркнул, тряхнул головой, вырывая уши из-под ладоней, и рванул вперёд с новой, отчаянной силой, унося своего седока прочь от поющих, лживых скал, вглубь безмолвного, но пока ещё не враждебного леса.       Лишь когда они спустились с горы, конь захромал, внезапно и будто нарочито, споткнувшись о невидимый камень в третий раз, как и было сказано. И Крузар, вспомнив наказ, отпустил его, оставив пастись подле зелёной травы высокой, накормив его ягодами, дабы морок коня доброго не унёс. Конь не убежал сразу, а долго смотрел ему вслед своими тёмными, умными глазами, будто давая последнее напутствие, прежде чем развернуться и медленно, прихрамывая, двинуться в обратный путь, к дому, которого у его седока уже не было.       Далее он шёл пешком, ориентируясь по потёртой карте. Лес сменился ещё более мрачным пейзажем. Чащоба Стенаний была правдива в своём названии: деревья росли так густо, что их стволы почти смыкались, а ветви сплетались в плотный полог, сквозь который едва проникал свет, создавая вечные сумерки даже в самый ясный день. Тишину нарушали лишь непонятные шорохи и отдалённый, похожий на плач, вой, доносившийся то с одной, то с другой стороны, не давая понять его источник. Воздух был густым и спёртым, пахлым сырой землёй и гнилью, будто сама почва здесь была пропитана древней скорбью и тлением. Каждый шаг по мягкому, покрытому толстым слоем опавшей хвои и мха ковру, отдавался приглушённо, и Крузару казалось, будто чаща внимательно слушает, куда и как он ступает.       Когда он наконец увидел частокол и покосившиеся крыши, в груди шевельнулась слабая надежда, хрупкая, как первый весенний лёд. Деревня казалась вымершей. Ни дыма из труб, ни лая собак, ни детских голосов. Ветер гулял по пустынным улицам, раскачивая скрипучую вывеску некогда существовавшей кузни, на которой едва угадывался силуэт молота. Окна домов были тёмными провалами, двери распахнуты настежь, будто жители в панике бежали, бросив всё — на крыльцо одной избы даже опрокинута была прялка, и клубок шерсти, серый от пыли, катился по ветру.       Крузар шёл медленно, прислушиваясь. Каждый шаг по высохшей грязи отдавался гулко в мёртвой тишине. Его нервы были натянуты струной. Он ощущал не просто пустоту, а чужое присутствие. И это присутствие следило. Он чувствовал взгляды, будто из-за каждой щели в ставнях, из-за каждого тёмного угла за ним наблюдали голодные, пугливые глаза.       Шорох донёсся из полуразрушенной избы на окраине. Звук был тихим, едва уловимым, похожим на попытку подавить кашель или сдержать стон. Рыцарь замедлил шаг, рука инстинктивно потянулась к эфесу меча, готовый выхватить фальшион.       Осторожно отодвинув скрипучую дверь, он замер на пороге. Солнечный луч, узкий и пыльный, падал сквозь дыру в прогнившей кровле, освещая средь хаоса разбросанной утвари и сломанной мебели две фигуры. Внутри, в луче света, пробивавшегося через дыру в крыше, сидела женщина. Одежда на ней была простая, домотканая, вся в заплатах и пятнах. Она прижимала к груди маленькую девочку, закутанную в грязное одеяло. Глаза женщины были огромными от ужаса, а губы беззвучно шептали мольбу, крестя воздух перед собой дрожащими пальцами.       — Я не причиню вам зла, — тихо сказал Крузар, делая шаг внутрь и поднимая пустые ладони, дабы показать, что оружия он не коснётся — Я просто ищу… пристанища на ночь. Убежища.       Но ему не ответили, не успели. Удар пришёл сзади, со стороны тёмного угла, куда он не успел бросить взгляд. Что-то тяжёлое обрушилось на его затылок. Оглушающая боль в затылке, и мир поглотила чёрная, беззвёздная ночь. Последним, что он увидел, были не глаза женщины, а её рука, резко дёрнувшаяся, чтобы схватить валявшуюся на полу дубину.

***

      Сознание вернулось к нему волной тошноты и пронзительной боли в висках. Он попытался пошевелиться, но не смог. Его тело было туго привязано сыромятными ремнями к высокому столбу, вкопанному в самой высокой точке деревни — на плоской кровле старого сторожевого дома. Отсюда открывался вид на все покинутые улочки и на тёмную стену леса, что стояла неподалёку, будти чёрная, нерушимая стена. Ветер тут был сильнее, он гудел в ушах и трепал его изодранную рубаху.       Внизу, у подножия дома, столпились люди. Не призраки и не тени, а живые, плоть и кровь, но плоть измождённая, а кровь, видимо, отравленная страхом. Их было человек двадцать — мужчины, женщины, даже несколько юнцов. Их лица были измождены голодом и страхом, но в глазах горела мрачная, фанатичная решимость. Они смотрели на него не как на человека, а как на тушу, приготовленную для заклания.              Один из мужчин, коренастый и плечистый, с лицом, покрытым шрамами, поднялся по приставной лестнице на крышу. В его руке блеснул узкий, зазубренный нож, клинок которого был тёмным, будто уже не раз использовался для подобного подношения.       — Прости, путник, — его голос был хриплым и бесстрастным, как скрип несмазанных колёс телеги. — Но он голоден. А когда он голоден… Он приходит за нами. Берёт по одному, по двое, уводит в чащу, и не возвращает. Твоя кровь… чужая. Она должна отвлечь его. Усмирить. Дай нам шанс выжить ещё одну луну.       Крузар попытался что-то сказать, вырваться, но ремни впивались в кости, не оставляя надежды. Мужчина подошёл вплотную, его дыхание пахло луком и отчаянием. Он приставил остриё ножа к плечу Крузара, чуть ниже ключицы, прямо над тем местом, где скрывалась метка. Крузар зажмурился, приготовившись к боли.       — Одна жертва, чтобы спасти многих, — прошептал он и резко вонзил лезвие.       Боль, острая и жгучая, пронзила тело Крузара. Он вскрикнул, скрежеща зубами. Тёплая струйка крови потекла по его груди, алая на белой кости, медленно спускаясь по рёбрам. Внизу кто-то заглушённо всхлипнул, но остальные стояли молча, с каменными лицами.       И в этот самый миг, как по сигналу, воздух сгустился и почернел. Ночь, и без того тёмная, стала абсолютной. Звёзды померкли, луна скрылась за внезапно набежавшей чёрной пеленой. Ветер стих, замерли даже сверчки. Тишина стала оглушительной, давящей. Из чащи леса, бесшумно и стремительно, выпорхнула тень. Она не бежала, не шла — она плыла над землёй, разрезая мрак двумя точками адского алого пламени. Два уголька, пылающие яростью и голодом.       Тень обрела форму у самого подножия дома. Дриамэр. Его плащ, чёрнее самой ночи, обвивался вокруг него, как клубы дыма. Его глаза мгновенно нашли Крузара, привязанного к столбу, с тёмной полосой крови на плече.       Вампир исчез и в следующее мгновение уже был на крыше. Он даже не потрудился воспользоваться лестницей. Он отшвырнул мужчину с ножом так, будто лист старого древа. Тот полетел по воздуху, издав короткий выдох, с глухим стуком ударился о противоположный скат крыши и замер, не шелохнувшись.       Дриамэр не смотрел на него. Вся его внимание было приковано к Крузару. Он приблизился, его движение было неестественно плавным, почти воздушным, но в нём чувствовалась дрожь сдерживаемой бури. Холодные, костяные пальцы нежно коснулись подбородка рыцаря, приподняв его лицо.       — Мой свет? — его голос был шёпотом, полным неподдельной, животной тревоги. Он скользнул взглядом по его лицу, ища признаки боли, и тут же наткнулся на кровавую рану на плече. — Они… они причинили тебе боль? В его глазах что-то надломилось. Алое пламя затопило зрачки, вытеснив последние проблески золота. Нежность на его лице сменилась чем-то первобытным, чудовищным. Ледяное спокойствие, всегда ему свойственное, испарилось, уступив место чистой, неконтролируемой ярости, ярости зверя, у которого охотники направили стрелы на детёныша.       Тихий, низкий рык вырвался из его горла, наливаясь громом, переходя в оглушительный рёв.       — ОСМЕЛИЛИСЬ!       Это был не крик, а удар ветра, от которого задрожали стены дома. Дриамэр резко обернулся к толпе внизу. Его фигура, казалось, выросла, затмив собой луну и небо. Когти, длинные и острее бритв, выдвинулись из его пальцев с тихим, зловещим щелчком, блеснув в темноте, как сталь.       Он не стал спускаться. Он сорвался с крыши, как чёрная тень от резвой тучи, и врезался в самую гущу людей.       Последовавшие звуки были не для описания человеческими словами. Это был не бой, не схватка — это была бойня. Ярость древнего существа, увидевшего, как ранят его собственность, его сокровище, его «свет», была карающей, слепой и всесокрушающей. Крики ужаса и боли слились в один короткий, оглушительный хор, который так же внезапно оборвался, сменившись ужасающей, гробовой тишиной, нарушаемой лишь влажными, рвущими звуками и тихим, довольным рычанием насыщающегося хищника.       Крузар, привязанный к столбу, не мог отвести глаз. Он был парализован, наблюдая, как существо, только что смотревшее на него с такой нежностью, за несколько секунд превратило два десятка человек в кровавое месиво. Он видел, как летели в стороны конечности, как тёмные брызги вздымались в воздух, как падали бездыханные тела. Это было слишком быстро, слишком чудовищно, чтобы осознать.       Через мгновение Дриамэр снова был на крыше. Его белоснежная рубаха и алое жабо были залиты тёмной, почти чёрной кровью. На его лице и костяных руках она выделялась яркими, отвратительными подтёками. Он тяжело дышал, но не от усталости, а от невысказанной, до конца не утихшей ярости. Его алые глаза снова нашли Крузара.       Он подошёл, не обращая внимания на кровь, заливавшую его одежду. Его взгляд снова стал мягким, полным беспокойства, будто он только что отогнал какую-то надоедливую муху, а не вырезал целое поселение. Он осторожно, почти с благоговением, коснулся края раны на плече Крузара. Его пальцы были холодны, но прикосновение было удивительно бережным.       — Никто не имеет права тебя трогать, — прошептал он, и в его голосе снова зазвучала та самая, пугающая своей искренностью, нежность. — Никто, мой славный юный цветок.       Одним движением когтей он перерезал ремни, державшие Крузара. Те вяло отпали, и рыцарь, обессиленный, потерявший много крови, рухнул бы на пол крыши, но вампир подхватил его на руки, прижал к своей окровавленной груди, игнорируя липкую влагу и запах смерти, словно драгоценность, отбитую у целого мира.       — Теперь ты в безопасности, мой свет, — прошептал Дриамэр в его макушку. Его голос был тихим, убаюкивающим, полным глубочайшего удовлетворения. — Я здесь. И я никогда больше не отпущу. Всё кончено. Всё будет хорошо.              И в этих словах, произнесённых среди руин и тел, под чёрным, беззвёздным небом, звучала окончательная, бесповоротная истина. Погоня закончилась. Его вольная пташка была поймана, и скоро вернётся в настоящее гнездо.

***

      Сознание вернулось к Крузару медленно, как сквозь толщу мутной воды. Мысли его были тяжёлыми, путаными, будто засыпанными пеплом ужаса. Первым, что он ощутил, была странная, почти забытая нежность. Чьи-то пальцы, холодные, но на удивление бережные, медленно гладили его по макушке. Жест был до боли успокаивающим, знакомым с детства — так гладила мать, когда он болел, или так утешал леший после тяжёлых дней. Сердце на миг дрогнуло, желая поверить в этот призрачный мираж заботы.       Однако страх, острый и безжалостный, сжал его внутренности в ледяной ком. Это не мать. Не леший. Это Дриамэр. И воспоминания хлынули обратно — нож, кровь, рёв, кровавая резня. Он резко дёрнулся, пытаясь отпрянуть, но тело оказалось мягким и податливым — он лежал на чём-то невероятно удобном, утопая в шелках и бархате. Роскошь обволакивала его, словно паутина, и эта мягкость была страшнее любых оков.       Над ним раздалось тихое, мягкое утробное урчание — звук, который огромный зверь может издавать, умиротворённо наблюдая за своей драгоценностью, как драконы в сказаниях подле своего злата. Звук этот, полный довольства, заставил его кожу покрыться мурашками. Он был этой драгоценностью. Золотом в логове дракона.       — Тш-ш-ш, всё хорошо, мой свет, — голос Дриамэра был низким, бархатным, полным облегчения. — Всё уже позади. Ты дома.       «Дома». Это слово прозвучало как самый чудовищный приговор. В нём не было тепла очага, а была ледяная, окончательная завершённость плена. Крузар заставил себя открыть глаза, чувствуя, как веки тяжёлые, будто налитые свинцом. Он лежал на огромной кровати с балдахином в центре просторной, слабо освещённой комнаты. Тёмный бархат балдахина был расшит серебряными нитями, изображающими причудливые, незнакомые созвездия. Готические своды потолка терялись в тенях, где порхали отсветы от горящих в железных жаровнях поленьев. Огонь был ярким, но тепла не давал — лишь холодное, трепещущее сияние, отбрасывающее на стены пляшущие тени, похожие на извивающихся в муке существ.       Воздух был холодным, пахнущим старым камнем, воском и едва уловимыми нотами дорогих благовоний, которые пытались, но не могли, перебить запах крови, всё ещё исходящий от самого вампира. Сладковатый, металлический смрад въелся в одежду, в кости, в саму ауру места, смешиваясь с ароматом жасмина в кошмарный букет.       Дриамэр уже был в иной рубахе, в дорогом, расшитом жабо, и сидел на краю кровати, склонившись над ним. Белая ткань была безупречно чиста, будто и не было недавней бойни. На его лице сияла самая искренняя, воодушевлённая улыбка. В его алых глазах плясали золотые искорки счастья, будто он нашёл величайшее сокровище во всем мире. Этот взгляд, полный обожания, был невыносим. Крузар хотел отвернуться, закрыть глаза, но не мог — его взгляд приковало к тому месту, куда указывал вампир.       — Смотри, — прошептал он, его холодный палец осторожно провёл по плечу Крузара, туда, где должен был быть ножевой удар. Прикосновение было лёгким, но Крузар внутренне содрогнулся. — Я всё исправил.       Крузар посмотрел. Там, где должно было быть рваное, жгущее воспоминание, гладкая поверхность кости, была цела. Кость под ней были целы. Ни шрама, ни намёка на боль. Исцеление, дарованное леши… Вампиром, как и всегда, было идеальным, пугающе быстрым. Оно стирало следы насилия, делая вид, будто ничего и не было. Оно стирало боль, но не память. И память эта кричала внутри него, ярче любой физической муки — память о криках, о брызгах крови, о том, как это существо, сейчас смотрящее на него с нежностью, за несколько мгновений растерзало два десятка душ.       Прежде чем Крузар успел что-либо сказать или сделать, его мысли, полные ужаса и протеста, были прерваны. Дриамэр, не в силах сдержать переполнявших его эмоций, стремительно наклонился и подхватил его на руки. Он был невероятно силён; Крузар в его объятиях казался хрупким, как тростник. Вся мощь рыцаря, вся его выучка оказались ничтожны перед этой потусторонней силой.       — Я покажу тебе наш дом! — воскликнул Дриамэр, и в его голосе звучала почти юная радость. Он не пошёл к двери, словно обычные пути были для него слишком скучны. Вместо этого он резко развернулся и шагнул в огромное, арочное окно, не застеклённое, а открытое в ночь.       У Крузара перехватило дыхание, когда они сорвались вниз. Инстинктивно, он вцепился в рубаху вампира, не от страха высоты, а от ужаса перед этим безумным, всесильным существом, которое играючи нарушало все законы мира. Но падение было коротким и контролируемым. Дриамэр плавно опустился на каменные плиты подобно падающему листу, едва согнув колени. Они стояли теперь в другом месте, под открытым небом. Они стояли у подножия грандиозной, широкой лестницы, которая взмывала вверх, к зубчатым стенам и остроконечным башням фамильного замка Дриамэра. Замок был древним, могучим и пугающе прекрасным в лунном свете, вставая из тумана, клубящегося у его подножия. Он не казался убежищем. Он казался монументом, гробницей, вырезанной из самой ночи, и Крузар понимал, что это и есть его новая клетка.       Дриамэр не мог более ждать ни секунды. Он готовился так много лет, и ему нетерпелось всё показать, убедиться, что его драгоценному понравится то, как он начал украшать их гнездо. В его действиях не было злого умысла — лишь слепая, всепоглощающая одержимость и желание разделить свою мрачную вселенную с тем, кого он считал своей собственностью.       — Смотри, мой свет, — Дриамэр не отпускал его, продолжая держать на руках, словно боясь, что он исчезнет, растает, как сон. Одной рукой он указал на мрачное великолепие своих владений, и в его жесте была гордость создателя. — Всё это — твоё. Леса, туманы, эти камни — всё. Ты в безопасности здесь. За этими стенами никто и никогда не причинит тебе боли. Ни нож, ни слово, ни взгляд. Я обещаю.       Он прижал Крузара чуть крепче, его щека на мгновение коснулась виска рыцаря. Дыхание вампира было ледяным, но в его объятиях была странная, незыблемая уверность, уверность хищника, знающего, что добыча больше не уйдёт. Это была безопасность могилы — полная, вечная и безвозвратная.       — Наконец-то ты там, где должен быть. Со мной.       Крузар пытался вырваться, слабо, почти без надежды, отталкиваясь от чужой груди. Но его попытка была встречена не гневом, а лишь ещё более нежным, но несокрушимым объятием. Его мягко прижали к себе, будто успокаивая испуганного ребёнка. «Всё хорошо, всё кончено», — говорило это прикосновение. И от этой непробиваемой, слепой «заботы» по спине Крузара побежал ледяной пот. Он был пойман не силой, а чем-то гораздо более страшным — абсолютным, искажённым чувством, которое не оставляло места для его собственной воли, его страха, его ужаса. Он был не побеждён — он был поглощён.       Замок снаружи был воплощением готического ужаса. Чёрные, будто пропитанные вековой сажей, каменные кладки почти до самых узких окон первого этажа были скрыты под плотным ковром тёмно-зелёного плюща с одной стороны, шелестевшего на ветру словно тысячи шёпотов, для создания тени. Этот шепот казался насмешкой, эхом тех стенаний, что он слышал в Чащобе. Они поднялись на широкую площадку, вымощенную мозаикой из жёлтого песчаника, выложенной в виде сложного, чуть стирающегося от времени узора солнца, как фамильного герба. Солнце — символ жизни и тепла, выложенное здесь, в царстве ночи и смерти, казалось злой, издевательской шуткой. Всё это великолепие было заключено в квадрат неприступной стены, чьи зубчатые вершины взмывали в небо, охраняя внутренний двор, погружённый в глубокую тень.       Крузар оскалился. Его сердце всё ещё билось от ужаса столь же быстро, сколь поток реки уносит листок дерева.       Внутри замка Крузара едва не ослепило. Ожидаемый мрак и холод смогы сменялся сияющим, почти кощунственным великолепием. Казалось, кто-то взял древнюю, проклятую твердыню и с болезненным тщанием приукрасил её, словно мертвеца наряжая в праздничные одежды. В парадной его встретили две исполинские статуи из отполированного до зеркального блеска чёрного камня. Они изображали демонических существ с кожистыми крыльями и длинными когтями, застывшими в момент перед смертоносным броском — это были горгульи. Их пустые глазницы, казалось, следили за каждым его шагом, а когти блестели в свете многочисленных факелов, что горели в железных бра, вделанных прямо в каменные груди стражей, обдавая рыцаря волной леденящего холода, что шёл не от огня, а от самой породы.       Дриамэр улыбался, говорил, довольно:       — О, мой драгоценный, это стражи замка. Как у вас домовые, только для меня это прелестные статуи, что будут оберегать тебя и замок от угроз. Ты не суди их способности по каменным телам — коль нужно, их удары станут быстры, как у волков, и сильны, как у медведей.              Крузар хотел нащупать в кармане ягоды от морока, но их не оказалось в кармане. Лишь пустота и лоскут грубой ткани напоминали о потерянной защите.       Но больший ужас поджидал дальше. В нише меж статуй стояла фигура скелета в тонкой, истлевшей рубахе. Сделана она была не из грубого камня, а из чего-то гладкого и светлого, будто из коровьей кости. Черты лица, знакомый стан… Это был он. Его собственный облик, вырезанный из кости или светлого камня, с взглядом задорным, каким он был в юности, когда впервые принёс лешему дар. А рядом, в огромной вазе из тёмного хрусталя, алел букет цветов, лепестки которых были цвета запёкшейся крови, напоминая зловещую, пульсирующую клубню. От этого зрелища у Крузара закружилась голова. Для него это был как алтарь, в который прольётся его кровь. Для вампира же это было искусство, особый след в фамильном замке, как показание того, что Крузар уже принят этими стенами, что его образ уже вписан в историю этого места, пусть и без его воли.       От парадной расходились три арочных прохода. Один вёл к крутой, тонущей во мраке чёрной лестнице. Второй — в сияющий основной зал, откуда доносился ровный гул и запах воска. Третий — в трапезную, откуда веяло ароматами жареного мяса и пряных трав.       Их путь лежал в зал. Некогда мрачные стены были теперь побелены известью, и на этом светлом полотне, как раны, выделялись многочисленные картины и гобелены. Полотна в тяжёлых рамах из чёрного дерева, расшитые серебряными и алыми нитями ковры — всё изображало одно и то же. На них с гордыми, прямыми станами были изображены поколения вампиров — бледные, с длинными клыками и златыми глазами, взиравшие на потомка с некоей странной теплотой одобрения. На одном гобелене вампир в короне нежно касался руки смертной девы, на другой — пара охотилась в лунном лесу, их силуэты сливались с тенями.       — Мои предки, — голос Дриамэра прозвучал с лёгкой улыбкой, и он с благоговением провёл пальцем по раме ближайшего портрета, смахивая несуществующую пыль. — Родители встретились, как и мы. Отец — граф. Мать — сестра жестокой королевы, она была обращена в вампира. Её корона, — он указал на изящный тёмный венец на своей голове, тонкой работы с вплетёнными в металл каплями рубина, будто застывшей крови, — теперь моя. Титулы… пыль для бессмертных. Но дарованное предками — продолжение истории. И теперь ты — её часть.       В центре зала, на низком возвышении из тёмного мрамора, стояли два трона из тёмного, почти чёрного дерева. Они были вырезаны с искусством, достойным королевских дворцов: спинки украшали переплетённые ветви ночных цветов и силуэты летучих мышей. Они были невероятно широкими, устеленными роскошными звериными мехами — серебристым волком и медведем-шатуном — и стояли неприлично близко друг к другу, будто предназначенные не для правителей, а для влюблённых, жаждущих вечно видеть глаза друг друга. Перед ними пылал огромный камин, его чёрная каменная грудь была украшена… фигурками. Маленькими, неловкими, но сделанными с большой любовью. Теми самыми, что Крузар когда-то с таким трудом выковал для лешего из дерева и глины: оленёнок с ветвистыми рожками, птица с распахнутыми крыльями, стилизованное солнце.       — Все твои дары я сберёг, — прошептал Дриамэр, и его голос дрогнул от нахлынувших чувств. Он прикоснулся к фигурке оленя, его палец осторожен, будто боялся сломать хрупкое сокровище. — Ах, как ты был прекрасен в кузнице, столь старательно работающий в искрах… Или создающий из дерева сокровиза. Я следил за тобой. Каждый раз, когда ты что-то создавал для меня, это было… волшебно.       Рыцарь, потрясённый, отшатнулся и едва не угодил спиной в жерло камина. Его взгляд в ужасе скользнул вверх, к потолку… и он замер. Всё пространство под сводами было усеяно спящими летучими мышами. Они висели вниз головой, плотно прижавшись друг к другу, их кожистые крылья сложены. Их было так много, что они образовывали живой, шевелящийся во сне ковёр, сплошь укрывающий каменную кладку. Иногда одна из тварей вздрагивала, поправляя сон, и тогда весь потолок будто колыхался. Колени рыцаря чуть затряслись. Дриамэр же постарался отвлечь избранного, отводя дальше, среди бесчисленных ваз с цветами — лилиями черными, розами цвета старого вина, белыми орхидеями, что казались призраками в полумраке.       В дальнем конце зала, в нише, стоял орган. Исполинский, чёрный, с блестящими трубами, уходящими в тень сводов. Корпус его был украшен резьбой в виде виноградной лозы и спящих химер. Перед ним — скамья, заботливо укрытая мягкими мехами. Дриамэр с особым трепетом обвёл это место взглядом, и Крузар с содроганием понял, какие именно мечты о совместных вечерах витали в голове вампира. Вечерах, наполненных музыкой, что будет звучать только для них двоих в этом пустом зале. Увидев его реакцию, Дриамэр смутился. Он не знал, чем ещё ему порадовать рыцаря, что был столь шокирован и молчалив. Неприятно молчалив, как было только в отчаянно плохие времена, после смерти матери. Осторожно схватил его за руку, холодными пальцами, и повёл дальше, будто надеясь, что следующее зрелище растопит лёд.       Он показал ему кухню, где суетились призрачные повара-вурдалаки, бледные и безмолвные, их движения точны и быстры, а глаза пусты. И кладовая, мимоходом нежно поглаживая пролетавших слуг-летучих мышей, что сновали туда-сюда, неся в крохотных лапках ягоды или пучки трав. Комнаты слуг, как он пояснил, были на верхнем этаже, но туда следовало не ходить — «пол тонок, да и лестица шаткая».       С особым благоговением вампир продемонстрировал небольшую купель из белого мрамора и некое подобие туалета с сиденьем из тёмного дерева, с гордостью заметив, что это удобство было обустроено ещё для его отца, до его обращения, по заморскому образцу. Повсюду царила чистота, стены сияли свежей краской, а в воздухе витал аппетитный запах яств — жареного мяса, свежего хлеба и мёда.       Трапезная, куда они зашли следом, оказалась чуть мрачнее. Глухие шторы из охрового бархата с белой бахромой наглухо скрывали окна. Длинный стол был покрыт скатертью цвета парного молока, на нём уже были расставлены кубки и тарелки из фаянса с синей каймой — редкая и дорогая посуда. В центре стояла массивная серебряная солонка в виде совы.       Вернувшись в парадную, Дриамэр повёл его наверх по широкой лестнице. Перила были выкованы из чёрного кованого железа с причудливыми золотыми вкраплениями, образующими узор из спящих летучих мышей и распустившихся ночных цветов. Стены, сложенные из ярко-жёлтого обожжённого камня, были расписаны багровыми узорами, похожими на замысловатые кровавые подтёки, что при ближайшем рассмотрении складывались в стилизованные гербы и вензеля.       Вампир, не отпуская его, уже надеясь на восторг, положил руку на его талию и подвёл к первой двери в коридоре. Дверь была из тёмного дуба, украшенная резным изображением луны, окружённой звёздами. Он медленно, почти с нежностью, погладил резную ручку, но не открыл её.       — Это комната пока что секрет для тебя — прошептал он, и его глаза сияли безумной надеждой, будто в ней хранился величайший сюрприз. — Прости, мой свет, но ты увидишь её позже. Когда будешь готов. Когда поймёшь.       Он повлёк Крузара к следующей двери. Та самая комната, где рыцарь пришёл в себя, теперь предстала во всём своём противоречивом великолепии. Стены были окрашены в тёмные, благородные тона — цвет спелой сливы и тёмного изумруда, но сияли от чистоты и света бесчисленных свечей в серебряных канделябрах. Широкая кровать под тёмным балдахином с золотой вышивкой в виде всё тех же переплетённых ветвей казалась островком роскоши. Светлые меха на ней — горностая и песца — мягко поблёскивали. В камине, который растопили, едва хозяин поднялся наверх, весело потрескивали поленья, наполняя комнату живительным теплом. Огромное серебряное зеркало в позолоченной раме, в котором теперь отражался бледный, испуганный лик Крузара, дверь в гардеробную, полную одежд из дорогих тканей, и выход на балкон, где стояли два кресла и маленький столик между ними — всё это было гнездо, тщательно подготовленное, обитое бархатом. Дриамэр обвёл взглядом это узилище, сшитое из страха, одержимости и самой извращённой любви, и его улыбка стала безмерно счастливой. — Это твоя спальня. Надеюсь, тебе понравится, — голос Дриамэра был сладким, сочащимся мнимой заботой. Он приблизился сзади, его холодные костяные пальцы скользнули по плечам Крузара, как раньше было привычно. Но теперь это прикосновение жгло, как лёд. Но вампир внезапно для себя учуял исходящий от рыцаря страх, ощущал мелкую дрожь, пробегавшую по его телу, и это наполняло его беспокойством. — Крузар, я знаю, что всё это слишком, и мне жаль, что я не смог сдержать себя от того, чтобы показать тебе дом, но… Я лишь хотел, чтобы ты чувствовал себя здесь как дома. Нашим домом.       И в этот миг инстинкт самосохранения пересилил паралич ужаса. Крузар резко рванулся вперёд, с силой оттолкнув васпира, и выбежал из спальни в тёмный коридор. Он не видел ничего вокруг, его взгляд был прикован к узкой щели под тяжёлыми, до пола, портьерами из чёрного бархата, скрывавшими окно. Там, за чёрной тканью, виднелась тонкая, плоская полоска серо-розового света. Рассвет. Он дождался его! Он ожидал, когда же свет наступит, когда можно будет уйти от этого осмотра владений вампира.       Слепо шагая навстречу этому спасительному лучу, он шёл по коридору, ведомый лишь одной мыслью — добраться до окна.       — Куда же ты, мой свет? — позади него прозвучал спокойный, даже улыбающийся голос. Дриамэр не спеша следовал за ним, словно наблюдая за забавами капризного любимца. Хотя в его голосе было слышно беспокойство, как когда Крузар раньше, во время лихорадки, шёл в бой, не слушая увещеваний.       Крузар, не оборачиваясь, с силой рванул штору. Массивное полотнище с шуршанием отъехало в сторону, открыв огромное арочное окно, за которым сияло утреннее небо. Первые лучи солнца, чистые и безжалостные, ворвались в коридор. Рыцарь зажмурился, но стоял неподвижно, ожидая, как за его спиной раздастся шипение и крик обожжённой плоти.       Но вместо этого он услышал лишь тихий вздох.       — Ох, — Дриамэр сделал плавный шаг в сторону, в глубокую тень, отбрасываемую выступом стены. Солнечный свет лег на пол в паре дюймов от его полированных сапог, но не причинил ему ни малейшего вреда. На его лице не понимающая, лёгкая, улыбка. — И что же, ты желаешь пробыть здесь весь день? Как жаль, ибо твой поздний ужин уж готов. Драгоценный, пожалуйста, идём и поговорим. Только лишь шанс дай мне объясниться перед тобой.       Крузар стоял, вцепившись в ткань портьеры, не в силах пошевелиться. Его последняя надежда, его главное оружие против нечисти, оказалось бесполезным. Граф был слишком стар и могуществен, чтобы его мог уничтожить простой солнечный свет. Он лишь щурился, с лёгким дискомфортом глядя на залитое солнцем пространство, как человек смотрит на слишком яркую лампу.       Но Крузар не сдавался. Он стоял как вкопанный, его костяные пальцы белели от напряжения, вцепившись в занавес. Он был готов простоять так целый день, лишь бы не вернуться в ту комнату, в те объятия.       Дриамэр вздохнул, на этот раз с оттенком лёгкого разочарования.       — Как упрямо. Как всегда, юный рыцарь. Что с той ветвью дерева… Что сейчас.       Он негромко щёлкнул пальцами. Из теней, словно из самих стен, выросли двое слуг-вурдалаков. Их лица были бледны и безвольны, глаза тусклы. Их движения были стремительными, но осторожными. Они молча, но неотрывно схватили Крузара за руки. Рыцарь попытался вырваться, но их хватка была железной, холодной, как могильный камень. Они подтолкнули его обратно по коридору, прочь от спасительного света, вглубь замка.       Но Дриамэр не стал делать ничего, что показало бы злость. Он лишь на миг, с глубоким, почти молитвенным вдохом, покачал головой. Однако вскоре его лицо вновь озарила та самая, полная странной надежды улыбка. Он мягко протянул Крузару руку, ладонью вверх, в жесте приглашения.       — Позволь мне составить тебе компанию, мой свет. Тебя ждёт заврак. А после я отвечу тебе на все твои вопросы.       Крузар прижал свою ладонь к себе, не желая прикасаться. Дриамэр не стал наставлять, и лишь мягко поманил за собой. Слуги где-то на этаже ниже начали играть странную мелодию, пригодную для балов, грустную и в то же время торжественную, звучащую из невидимых лютней и флейт. Крузара трясло, ему было страшно, но он держал себя. Особенно сейчас, пока он не видел своё оружие. Его фальшион, его стилет — всё было отнято, оставлено где-то внизу, в парадной зале, будто ненужные игрушки.       А перед глазами стояла фигурка оленя, которую он подарил лешему, и которая была в этом замке. Маленькая, деревянная, с любовью вырезанная когда-то детской рукой. Теперь она была выставлена как трофей, как доказательство давней привязанности, что обернулась петлёй на шее. И от этого видения сердце его сжималось больнее, чем от любой угрозы.