Связанные одной целью

Пинтел любил море, любил награбленное золото, крепкий ром и распутных женщин. А еще он любил Раджетти. Грубой, мужской любовью, на которую было способно лишь пиратское сердце, огрубевшее в боях и холодных ветрах. Пинтел ненавидел нежности, эти дамские штучки, презирал светское фальшивое общество, искренне любил суровый морской быт. Был толстокожим, коварным и некрасивым, как и все на этом корабле. Но Раджетти был худым, неподобающе худым. Таким, что выступали ключицы и тазовые косточки, вычерчивались скулы. И с ним (только с ним) отчего-то хотелось быть ласковым до дурманящей нежности. Про них даже кивали нехорошо в команде. Так — с насмешкой, с пошлой ухмылкой. Говорили как про парочку. Дескать, таскаются вместе как двое полоумных, сплелись руками-ногами, вцепились в друг друга в этом жестоком мире, где каждый сам по себе, и радуются еще. Море темное, каюты тесные. Когда спишь на полу, на грязной подстилке, спина к спине, голова к голове; молодое тело рядом — теплое, живое уже не вызывает отвращение. Кажется привычным, родным до дури и привлекательным даже что ли. С ума ли он сошел в конец, но Раджетти хотелось обнять крепко-крепко, прижать к себе и не отпускать никогда. С ним хотелось быть рядом. С этим длинным, тощим, одноглазым, вертлявым, с религиозными замашками. С этим умником, нахватавшимся философских терминов. Раджетти был трогательным. А еще ему шли платья. Этого было не отнять. Гейское дело, невозможно гейское, но в кружевах Раджетти выглядел счастливым. Вертелся довольный, как распутные бабы с Тортуги. Выглядел соблазнительно. И Пинтел ненавидел себя за эти мысли.