Сложный, с горькими нотками; имеет сладкое послевкусие

Пятый стакан. Дилюк всю ночь следил за Кэйей. На этот раз Кэйя не хочет, чтобы его заметили, он сидит за маленьким столиком в углу, спиной ко входу, чтобы избежать зрительного контакта с другими. Люди, конечно, подходили к нему — нет никаких сомнений в том, что это его нелепый наряд, и все хотят выпить с капитаном Кэйей, — но он отказал им всем. В конце концов, сегодня годовщина смерти их отца. Это только к лучшему, что он проведёт его в одиночестве. Острый укол вины, который всю ночь сидел в животе Дилюка, только усилился. Их отец был хорошим человеком, лучшим человеком, чем Дилюк. Он часто говорил своим сыновьям, что его любовь к ним была безусловной, что они всегда будут семьей. Их отец простил бы Кэйю, независимо от его грехов. Ему было бы стыдно за то, как Дилюк обошёлся с ним. Поэтому, когда прогудел последний звонок и все остальные посетители покинули таверну, Дилюк подходит к столу Кэйи. С тяжёлым стуком он ставит на стол два бокала и бутылку марочного вина из одуванчиков. Кэйя смотрит на Дилюка и поднимает бровь. — Что это? — Отец не хотел бы, чтобы ты напивался в одиночестве, — неохотно произносит Дилюк. Тень улыбки скользит по губам Кэйи. — Ты можешь вернуться к ненависти ко мне завтра. Дилюк садится. Ему не особенно нравится вкус вина, но сегодня вечером никакой другой напиток не подойдёт. Он наливает в два стакана, берёт один и толкает другой через стол. Кэйя поднимает свой бокал и слегка кивает. Вместе они делают глоток. Ностальгия захлёстывает Дилюка, когда мягкий, насыщенный вкус проходит по его горлу. Бокал вина за ужином каждое воскресенье, по настоянию отца. Он впервые напился в четырнадцать лет, с Кэйей, делая большие глотки из бутылки под звёздным небом. Он так опьянел в свой семнадцатый день рождения, что навсегда перестал пить. Ни один из них ничего не говорит, Дилюк погружён в задумчивость, а Кэйя… ну, кто знает, о чём думает Кэйя. Они молча допивают алкоголь в своих бокалах. Алкоголь начинает действовать. Он окутывает Дилюка тем тёплым, пушистым объятием, которого он так давно не чувствовал. Он наливает ещё по одной. Вино возвращает Дилюка к ночам на кухне с Кэйей, когда они поджаривали всё, что попадалось им под руку. Дегустация вина с отцом — гордость в глазах отца при поэтических описаниях Кэйи, в то время как Дилюк изо всех сил пытался обнаружить что-либо, кроме «сладкого» или «горького». Кэйя был слишком пьян, чтобы идти прямо, и свалился в канаву; Дилюк смеялся так сильно, что было больно. Тогда всё было лучше; проще, добрее. Дилюк скучает по тем дням. Он скучает по отцу. Он… скучает по Кэйе. После третьего бокала Дилюк открывает рот, и спрашивает. — Почему ты должен был сказать мне, именно в тот момент? Он тут же сожалеет об этом, но слова назад уже не забрать. Через восемь глотков алмазный взгляд Кэйи потерял свою обычную точность, но он точно знает, о чём говорит Дилюк. — Я чувствовал себя виноватым. — Тогда почему? — голос Дилюка дрожит, словно натянутая тетива лука. Он так долго держал этот вопрос при себе. — Почему ты сказал мне об этом в ту же ночь, когда умер отец? — …потому что знал, как ты отреагируешь, — признаётся Кэйя. Дилюк колеблется. — Ты… знал? — Конечно, — говорит Кэйя. — Я рассчитывал на это. По мере того, как смысл слов Кэйи доходит до него, в душе Дилюка поднимается тошнота. Тошнота и раскалённая добела ярость. — Ты пытался использовать меня? Чтобы… чтобы… — он даже не может произнести этого вслух. — Это не сработало, — говорит Кэйя. — Очевидно. — Ты, манипулятивный ублюдок, — рычит Дилюк. — Ты такой чертовски эгоистичный. Ты бы заставил меня жить с этим всю оставшуюся жизнь? — Ты хочешь сказать, что пожалел бы о том, что убил меня? — спрашивает Кэйя. — Конечно! — огрызается Дилюк. — Даже зная, кем я был? Дилюк так сильно сжимает челюсть, что у него болят зубы. — В отличие от тебя, я действительно что-то чувствую, когда люди умирают. Кэйя напрягается. Дилюк задел за живое. — Ты когда-нибудь чувствовал что-то настолько сильно, что больше ничего не мог чувствовать? — тихо спрашивает Кэйя. …когда вина настолько тяжела, что перевешивает горе и чувство самосохранения; гнев настолько всепоглощающий, что затмевает сострадание и разум. Возможно, он сможет понять. — Я не бессердечен, — говорит Кэйя. Точно так же, как Кэйя знает Дилюка, Дилюк знает Кэйю, и он может уловить тонкий оттенок отчаяния в голосе Кэйи. Пытается ли он убедить Дилюка или самого себя, неясно. Вопреки здравому смыслу Дилюка, он спрашивает шепотом: — Ты тоже нас любил? — Да, — говорит Кэйя. — Я не такой монстр, каким ты хочешь меня видеть, — его голос пытается быть ледяным, но промахивается, вместо этого пронизан одиночеством. — Я не хотел… — Разве не проще ненавидеть меня таким образом? — спрашивает Кэйя. — Если я всего лишь эгоистичный, манипулирующий грешник из каэнри’ах, неспособный испытывать человеческие эмоции? — Я не ненавижу тебя, — возражает Дилюк. — И кто теперь из нас лжец? — произносит Кэйя. — Ты не выносишь моего вида. Ты терпишь моё присутствие в своей таверне только потому, что она была моей по завещанию отца. Я стою твоего сегодняшнего времени лишь потому, что был сыном твоего отца. Печаль написана в поникших плечах Кэйи, в блеске его глаз. Восьмой-алкоголь-Кэйя не может скрыть свою боль. Дилюк не знает, как это исправить. Всё, что он знает, — это как ломать вещи. Он никогда не был хорош в словах, ещё хуже в эмоциях, а в словах Кэйи есть доля правды. Если Дилюк заговорит, он сделает только хуже. Кэйя допивает остатки своего напитка. — Ну, это, безусловно, было весело, — протягивает он, с трудом поднимаясь на ноги. — Я больше не заставлю тебя страдать от моего присутствия. Дилюк протягивает руку и, не раздумывая, хватает Кэйю за запястье. — Кэйя, подожди, — он не знает, как вытащить их из той ямы, в которую он загнал их двоих, но он не может оставить всё как есть. Кэйя смотрит вниз на своё запястье и следует за рукой обратно к Дилюку. Он вырывает своё запястье из рук Дилюка, но садится обратно. — Ты хочешь сказать что-то ещё? Говорить о чувствах не в характере Дилюка. Ни прощения, ни смирения. Он борется с гравитацией, плывёт против течения, но он набирается храбрости и идёт вперёд. Ему нужно это сделать, даже если опоздал уже на четыре года. — Мне жаль. Бровь Кэйи приподнимается, как будто он ослышался. — Ты… извиняешься? — Мне жаль, что я причинил тебе боль, — говорит Дилюк. — …я сам этого хотел, — осторожно произносит Кэйя. — Это было намеренно неподходящее время. — Я не рад, что ты манипулировал мной, пытаясь убить себя, — говорит Дилюк. — Но мне всё равно жаль, что я пытался. Кэйя изучает его. Настороженно, как будто это какая-то ловушка. — Мне жаль, что ты хотел этого в первую очередь, — продолжает Дилюк, выплескивая все мысли, которые он держал, но подавлял в пользу обиды. — Было легче злиться на тебя, но я знаю, что это не твоя вина. Твой родной отец поставил тебя в безвыходное положение. Я должен был быть рядом с тобой, а не обращать свой меч против тебя. Я должен был быть тем, кому ты мог бы доверять. — …потому что этого хотел бы отец? — спрашивает Кэйя, в его голосе слышится недоверие. — Да, — признаёт Дилюк. — Но также и я… — он не может встретиться взглядом с Кэйей. — Я забочусь о тебе, и… я скучаю по тебе. Кэйя молчит. Это было ошибкой. Есть веская причина, по которой Дилюк не говорит о чувствах, веская причина, по которой Дилюк не пьёт. Беспокойство поселяется в его позвоночнике; смущение ползёт вверх по шее. — Я… я должен идти, — произносит Дилюк, поднимаясь на ноги. Он бросается к двери, не оглядываясь. — Запри дверь, когда… Воздух покидает лёгкие Дилюка, когда Кэйя врезается в него, втягивая в сокрушительные, неуклюжие объятия. Дилюку требуется мгновение, чтобы осознать, что происходит. Когда его голова проясняется, он обнимает Кэйю и погружается в его объятия. Это было так давно. Кэйя утыкается лицом в плечо Дилюка, когда делает неглубокие, судорожные вдохи. — Мне тоже жаль. Дилюк осторожно утыкается носом в его волосы. Он забыл, каково это — прикасаться к кому-то без намерения причинить вред. Злиться было легче, но это — это кажется правильным. Ущерб, который он нанёс этой семье, уже нанесён, но на горизонте ещё есть надежда. А пока он склоняется в отчаянных объятиях и вдыхает аромат сладкого вина. Сегодня вечером этого достаточно.