Вдох. Тяжка. Выдох. Дым.

Вдох. Тяжка. Выдох. Дым. Ещё раз. Это уже стало не просто привычкой, это стало рефлексом на уровне с дыханием или морганием. Это что-то такое обычное, как нужда в еде и воде, необходимость поспать или отдохнуть. Никотин уже давно тепло ютится под кожей, на губах, в лёгких, на пальцах. Он стал неотъемлемой частью жизни, стал тем, с чем невозможно расстаться. Они примотаны друг к другу, ибо никак иначе не получается объяснить, почему этот запах ходит за ним еле видной тенью, почему витает где-то сзади как призрак: преследует и никогда не отпускает. Со временем это даже перестало раздражать. Он просто смирился с этим, как и с тем, что больше никогда не отвяжется от сигарет. Но его, в целом, всё устраивает, он не против. Вдох. Тяжка. Выдох. Дым. А рассвет сегодня прекрасен. Небо расстелилось мягким оранжевым пледом над маленьким городом, облаков совсем нет, это полотно кристально чисто от излишних образов, меняющих картину своими мазками. Солнце переливается золотым и розовым огнём, даруя успокоение и надежду на завтра, на будущее. Но он уже знает, что эти надежды будут безжалостно разорваны и безоглядно уничтожены утренней сигаретой. Всё это исчезнет. Как только во рту вновь окажется привычный мягкий вкус сигарет, надежда утечет с его ладони сквозь пальцы. Он это прекрасно знает и не хочет ничего менять. Он привык. Он доволен, нет, удовлетворён жизнью, пока его лёгкие ещё могут обеспечивать его кислородом в перемешку с ядом, которым он добровольно заменил себе завтрак, обед и ужин. Вдох. Тяжка. Выдох. Дым. Лёгкий прозрачный ветер развевает лохматые волосы на ветру и беспрепятственно заползает за огромную футболку, пробирая до мозга костей, поселяясь где-то под рёбрами, мирно ютясь где-то в голове. Где-то там, на крае сознания у него ничего, кроме тихого свиста ветра, который липкими лианами кутает и убаюкивает. По коже бегут мурашки, тело мелко дрожит, но ему похуй. У него во рту сигарета, в лёгких сигаретный дым, в носу запах сигарет, в руках пачка сигарет, во всем теле лишь ебаные сигареты. Сигареты, сигареты, сигареты. И невыпитая кровь, что чернеет и гниёт в нем под действием этого табака, кофе, мятных леденцов и привычных бессониц. И любовь, смешанная с безумием, приправленная исступлением. И всё это медленно тащит его на дно, в бездну прострации и отвратительного бессилия, где он глотает отравленную воду и медленно идёт ко дну. Вдох. Тяжка. Выдох. Дым. Вы бывали в том состоянии, когда вы ни о чем не думаете? Ваша голова максимально пуста, там нет абсолютно ничего. Возможно, в этот момент, вы не вспомните своего имени или где находитесь. Ваше сознание чище белого листа бумаги, а Ваши мысли, взявшись за ручки, улетели и растворились в слоях облаков. Ваши глаза выглядят кукольными, неживыми, неподвижными. В них ничего нельзя прочитать. Там будто ничего не написано. Все строчки в радужке ваших глаз были аккуратно зачеркнуты жирной чёрной ручкой. Ваше лицо максимально расслабленно, и оно не выражает ничего. Даже спокойствия, даже подавленности, даже апатии. Полное ничто. Ваше тело становится бесформенным и мягким, вам кажется, что вы из теста. Или в вас давно ничего нет. Вы как пустой сосуд, накаченный чем-то, что обычно носит в себе человек. Это так пугает, но из этого состояния не хочется выходить, в нем так тепло, что это тепло начинает плавить, но похуй, боже, как похуй, главное не думать, не путаться, не лезть в эту пучину размышлений ещё раз. Не сейчас. Только не сейчас. Вдох. Тяжка. Выдох. Дым. Пепел аккуратно рассеивается в воздухе, летя вниз. Сигарета почти полностью скурена. Огонёк на её конце дрожит оранжевой тесьмой, сжигая сигарету также, как опустошенность сжигает его. Он по привычке открывает пачку и достаёт вторую. Повторяя этот круг ада. Вновь медленно убивая себя, вновь поглощая эту отраву. Ему уже даже не противно от себя, ему похуй, пока они делают ему хорошо. Пока они помогают забыть о своей бешеной любви, что царапает органы изнутри, причиняя адскую боль, режет и уродует сердце, опустошает все кровяные сосуды, впихивая туда лишь ебаное сумасшествие. Сумасшествие и влюблённость. Ведь эта влюблённость жмёт из него все соки, мотает все имеющиеся силы на кулак, отбирает последние шансы спокойно дышать, не задыхаясь от чувств и усталости. Он хочет вырвать эту неведомую силу, достать её из самых тёмных уголков своего тела, оторвать от кожи или срезать ножом, лишь бы она больше не терзала его. И он хочет отдать её всю только ему. Ему одному. Вдох. Тяжка. Выдох. Дым. -- Сколько раз я тебе говорил, прекрати курить эту ересь, так до рака лёгких недалеко. -- Куроо устало трёт свои сонные глаза, встаёт рядом с Кенмой и прижимает его к себе одной рукой, смотря куда-то вдаль. Он выглядит не лучше Кенмы. Под глазами тёмные залежи недосыпа, что на лёгком свету солнца слегка блестят, лицо осунувшееся, щеки впалые, а кожа белая-белая, почти прозрачная. Кажется, дотронешься - и он рассыпется. На скуле кровавая ссадина, на подбородке пластырь. С Hello Kitty, Куроо сам выбирал его в аптеке. Угольные волосы растрепаны во все стороны, а на шее и плечах где-то укусы, где-то кроподтеки, где-то синяки. Такой помотанный домашний черт. Такой, сука, любимый, что хочется курить, курить и курить, пока не откажет сердце, пока нервы не умрут в теле, пока мозги не разжижатся. Курить, курить и курить, чтобы ничего не помнить и не чувствовать, ведь всё, что связано с этим человеком делает так больно и так хорошо, черт возьми. Блять. Так хорошо, что хочется чаще и больше целовать его лицо, больше теребить его волосы, чаше держать за руку и спать вместе в обнимку, слушая его сердцебиение. Больше, больше, больше. Чаще, чаще, чаще. И от этого больно, больно больно. Больно думать о том, где он, больно говорить о нем и с ним, больно волноваться за него, больно снова искать его по всему городу, весь мир, который Кенма делит с Куроо - это больно. Это так бесит, выводит из себя, ибо ему на лишние переживания приходится тратить последние жизненные силы и нервы, что он очень тщательно и бережно хранил в коробке в мозгу, и в конечном итоге он приходит к одному способу заглушения своих страданий - к сигаретам. -- А сколько раз я тебе говорил завязать со своей хуйней? Сколько? Ты меня не слушал, вот и я тебя не слушаю. -- Кенма недовольно дует губы и отворачивает голову в сторону, но остатки сигареты он тушит и вовсе выкидывая её вниз. Глаза медленно начинают видеть перед собой чётче, яснее. Козуме пришлось выйти из своей прострации, из-за чего запах и вкус табака ощущается слишком остро. Слишком горько. В груди зародилось какое-то отвращение. И это самое отвращение сейчас когтями скребет голову, сдирая кожу в кровь. Теперь Кенма хочет прыгнуть за этой сигаретой, чтобы докурить её. -- Ты не хочешь поспать? -- Тецуро с особой аккуратностью прижимает Козуме к своей груди, поворачивая к себе лицом так, что теперь парень утыкается ему носом в шею и отчётливо слышит чужое сердцебиение. На пару мгновений Кенма закрывает глаза, находясь в сладкой истоме. Он просто слушает чужой ритм, что убаюкивает его, дарит относительное спокойствие и чувство расслабленности. Такие объятия могли заменять сигареты, будь Куроо постоянно рядом, будь он с Кенмой чем-то одним целым и неразлучным. Дели они одну кровь и одно давление, Кенма с удовольствием выкинул бы всё, что только можно было курить. Козуме глубоко вдыхает запах чужого тёплого тела и еле слышно фыркает. Ох, как бы он хотел раствориться в этом моменте, в этом тепле, что вовсе не кусается и не царапается длинными когтями, а наоборот, заботливо гладит по тяжёлой голове, приводит мысли в порядок и уносит лишнюю тревогу куда-то за порог сознания и переосмысления. Ох, как же Кенме хочется впитать этот запах груш и шоколада, как бы он хотел спрятаться внутри него, поселиться прям под сердцем, между ребер. Его медленно накрывает, а голова медленно пустеет, уходя в короткий сон. -- Эй-эй, котенок, пойдём поспим? -- Куроо мягко встряхивает Кенму, возвращая его к реальности и медленно гладит по волосам. -- Я не думаю, что у меня получится сейчас уснуть. -- Ты сейчас чуть стоя не уснул. Говори, когда ты спал последний раз? -- Если я не ошибаюсь, то три дня назад. А, ну вчера, на 15 минут уснул в автобусе. -- Это из-за меня? -- Нет, конечно, что ты, это же не ты пропал на два дня, не выходя на связь, что мне пришлось обзванивать твоих друзей, знакомых, больницы и морги! Это же не тебя мне пришлось искать по всем улицам и подворотням нашего ебучего города! Это же не ты лежал в луже собственной крови без сознания в каком-то тёмном углу! Это же не тебя мне приходилось чуть ли не откачивать и извлекать нож из твоего живота! Это же не тебя я тащил на себе на протяжении шести километров, потому что ты не мог идти! Конечно же, это блять был не ты! Кенма даже не заметил, в какой момент плотина спокойствия была прорвана под напором хаоса скопившихся эмоций, почему именно сейчас захотелось плакать так, как не хотелось никогда. В животе узлом связалась обида, начиная медленно поглощать всё спокойствие, что подарили сигареты. Он не помнит в какой момент оттолкнул Тецуро от себя, в какой момент слезы полились по щекам, то падая на пол, то стекая по шее вниз под футболку. Впервые за долгое время он так загорелся. Загорелся ненавистью и злостью, что сжимали его челюсти до скрипа зубов, били кулаками в подоконник, разбивая тонкую мраморную кожу в кровь и заставляли очень громко кричать. Козуме просто, блять, устал. Он устал от той жизни, что расписали за него нестираемыми чернилами на листе цветом его выцветших глаз. Если бы Козуме мог, он бы сжёг этот лист в самом ярком пламени, а пепел рассеял по воздуху с умиротворенной улыбкой на губах и вкусом ванильного мороженого на языке. Но он не может сделать ровными счётом ничего. Ничего. Он слаб. Он бессилен. Он хочет сжечь себя. Они оба знают, что их зависимости - это их самоубийства, они знают, что гробят свои жизни. Но им похуй, пока оба достигают спокойствия и тишины своими способами. Однако Куроо в наркотиках нашёл не только это. Он нашёл ту безумную эйфорию со вкусом красного вина и корицы, которую долго искал. Он поймал тот момент, когда ему невъебенно хорошо и поебать на весь мир. Когда перед глазами звёздочки и яркие огни, когда голову уносит куда-то далеко-далеко, за пределы вселенной, когда кажется, что летишь, паришь в небе, словно птица, когда в каждой клеточке тела лишь безразличие и... Счастье? Счастье снова жить. Снова дышать, есть, пить, спать, работать, любить.Но спустя время, наркотики стали как таблетки от хандры - как успокоительное или же нечто, придавашее эмоции и желание продолжать свою короткую и бессмысленную жизнь. А потом это стало привычкой. Этого он и боялся: привыкнуть. Сделать наркотики частью себя. Пристегнуть свои запястья и вены к этому злосчастному сборищу амфитаминов железными наручниками зависимости, перед этим выкинув ключ от них в глубокое море слез родных и дорогих ему людей. Но с новой дозой снова становится поебать. *** --Хей, чувак, тебя же опять будет Кенма искать, может хватит уже? -- Да мне похуй. *** -- Позвони сперва Кенме, чтобы он за тебя не нервничал. -- Ой, похуй, разберётся. *** -- А как там Кенма? У него всё хорошо? -- Да похуй, у него всё ок. *** -- Слушай, а почему Кенма с нами не пошёл? Он же хотел... -- Мне похуй, че он не пришёл. *** А потом пошла другая трава, другие порошки, таблетки, шприцы, Господи, он уже сбился со счета. Он сбился со счета, в какой раз он уже бегал от ментов, сидел в ментовке до приезда Кенмы, прятался по подворотням, накуривался с друзьями до потери сознания, причинял себе вред, ломая пальцы, вскрывая вены, разбивая кулаки об стены и бетон, царапая кожу до крови. Ох, а как часто болела голова до желания пробить себе череп, а как невозможно было пошевелить даже пальцами от разобравшей усталости и боли. Ой, а как чудесно тошнило весь день и хотелось спать до одури. Ох, а как хотелось вылезти из своего тела и выкинуть его нахуй. Потому что мерзко. Мерзко, мерзко, мерзко. Противно, противно, противно. Дурно, дурно, дурно. Трезвая голова никогда не создавала красивых картинок, она лишь слепо сканировала чудовищную реальность и топила в невыносимой ненависти. Ох, а как много он врал. Врал, врал и врал. Он неведомое количество раз уезжал в состоянии нестояния куда-то в неведомые ебеня и долго не мог найтись, идя домой пешком или зайцем на встречных машинах, так как на автобус денег не было. Иногда, Кенма искал и находил его, забирал и нёс на себе. И после каждой подобной выходки, Тецуро обещал завязать. Обещает уже четвёртый год. Но блять, ему так спокойнее, легче, он наконец-то может не думать и не умирать в этом пустом мире, он может не кричать от боли, что причиняет кислота презрения, он может отдохнуть, уходя куда-то чуть дальше, чем можно без наркоты, или же наоборот, он может ощутить эмоции, радость, возбужденность, блаженство, восторг, желание, облегчение. Тецуро чувствует, что может сделать что угодно. Ему буквально подвластно всё. И ему плевать на учащенное дыхание, сбитый ритм сердца, ненормально расширенные зрачки, невнятную заторможенную или ускоренную речь, рассеивающие мысли, что отслаиваются от мозга, опадая на дно черепа железными пластинами с шипами, и ночные истерики своего парня, который готов вырвать свою уставшую и не спящую ночами душу вместе с больным сердцем и отдать их Куроо, потому что он его любит, блять, любит до потери пульса, до остановки дыхания и прекращения мозговой деятельности, но Куроо готов их порвать в клочья, в мелкие кусочки и вернуть обратно. Так было вплоть до этого момента. -- Солнце, прошу, успокойся... -- Как мне, блять, успокоиться?! Как? Каким образом? Расскажи мне, давай, а я послушаю с чашкой ромашкового чая, блять. Я не сплю днями и ночами, не ем по несколько недель, курю каждый ебаный день по пачке и грызу ногти с губами до сплошного мяса. Я, сука, как ядерная бомба. Все мои друзья спрашивают, что со мной случилось, не нужна ли мне помощь? А как мне, блять, объяснить им, что мой парень - последний наркоман, которого мне приходится выискивать по всему городу и молиться, лишь бы его не убили где-то там, в грязной канаве? Ты бы знал, что я, блять, чувствовал и что я испытал, когда увидел твоё окровавленное тело. Когда я приводил тебя в чувство, мне казалось, что ты уже мёртв, и я просто тереблю безжизненный труп. Мне мерещились твои похороны! Мне казалось, что тебя уже закопали, что я тебя больше не увижу, и ты бы знал, как я сходил с ума от этих мыслей. Меня тошнило от этого, я путал реальность и плод своей больной головы! Мне даже успокоительные не помогали, даже транквилизаторы не дали уснуть хотя бы на часок-другой. У меня и так нет сил, чтобы жить, чтобы держаться за этот тонкий прутик для дальнейшей жизни. У меня, блять, нет сил открывать глаза утром, нет сил проживать новый день, я просто хочу свалиться в непроглядную пропасть. Я просто хочу никогда не просыпаться и не думать. Я, блять, бы хотел тебя не любить! А слезы всё продолжают маленькой речушкой прокладывать устье по щекам Кенмы, щекоча подбородок и разрезая плоть, всё продолжают топить, топить, топить. И Кенма хотел бы утонуть. Захлебнуться и больше не возвращаться. Не всплывать, плыть лишь по течению где-то на дне. Он бы хотел, чтобы его тело обглодали пираньи и чтобы его больше не нашли. Ох, Козуме готов ради этого продать свое тело. Оно единственное ещё целое. Козуме просто хочет не любить. Козуме просто хочет не помнить того, кто стал причиной этих вечных истерик, недосыпов, потраченных 150 рублей уже пятый раз за день. Козуме просто хочет вычеркнуть его из своей уродливой жизни чёрным перманентным маркером. Козуме просто хочет аккуратно вырезать Тецуро ножницами, а на месте рубца сделать красивую татуировку. Бабочек, он их любит. И ещё вишню рядом. Или сакуру. Да, сакуру. Козуме просто хочет спать и не думать. Кенма задирает край помятой футболки, чтобы вытереть мокрые и уставшие глаза, а у Куроо звенит в ушах. Где-то за собой, где-то далеко в голове он слышит этот мерзкий тошнотворный звон. Куроо слышит хруст сердца Кенмы, что переливается неимоверно громким, тягучим и убийственным колоколом вместе с треском своего сердца. Ему самому хочется плакать, нет, даже хочется рыдать, видя то, что на самом деле Кенма прячет в рукаве большой толстовки у новых пачек сигарет и литрами кофе. Ужасно. Страшно. Уродливо. В глазах лишь сплошное сочувствие и сожаление, за которым, хихикая как маленькая девчонка, тихонько прячется отвращение. Отвращение к самому себе. Как он мог вообще позволить себе довести это уже давно не яркое солнце до такого? Как он мог так беспечно играться с хрусталем, что вручил ему Кенма, наполненным лишь его заботой и волнением? Как он, сука, мог променять весь свой маленький мир на наркотики? Как он ещё может жить после этого? Куроо в замешательстве. Умри, умри, умри. И не возвращайся, сволочь. Блять, как же Тецуро сейчас противно от самого себя. От того, какая он мерзкая дрянь, раз он посмел сломать этот прекрасный цветок гортензии, что и так давно привязан к железному прутику для того, чтобы не сгибаться под тяжёлым и жестоким ветром суровой реальности, как он безжалостно растоптал безвозмездно отданную ему любовь и блять, блять, блять. Тецуро умирает от ненависти к себе. В горле стоит ком. Ему тошно, блять, он хочет сорвать с себя кожу, выпотрошить всё, что внутри него есть, потому что он не заслуживает той... любви, что подарил ему Козуме. Блять, опять любви. Тецуро думает, что Кенма ассоциируется у него только с любовью, что Кенма - и есть любовь, он словно богиня, спустившаяся с небес, чтобы показать Тецуро, кто ему и правда нужен. Ему нужен Кенма, а не героин. Ему нужен Кенма, а не марихуана. Ему нужен Кенма, а не спиды. Ему нужно завязать с наркотиками. И Кенма. -- Солнце моё... -- Что тебе ещё, блять, от меня надо? -- Прости меня, пожалуйста... -- Оо, нихуя помогло, прям пластырь на открытый перелом! -- Кенма, давай пойдём спать, пожалуйста. -- Отъебись от меня, ебаный торчок. -- Кенма... Послушай. -- Что ещё-то, сука? -- Блять... -- Куроо тяжело вздыхает, он слышит, как во рту застрял судорожный всхлип. Он хочет кричать, бить стекло, убить всех, лишь бы защитить Кенму. Защитить ото всех, но в первую очередь от себя. Он тихо шмыгает носом и опускает взгляд в пол: -- я знаю, что я - последний человек, который заслуживает тебя. Я знаю, что моё отношение к тебе ужасно, так даже к скоту не относятся. Я знаю, что моя зависимость - это заранее предначертанная судьба, что завершится так, как написано в каноне, и ничто её не исправит. И я знаю, что если ничего не сделаю, то этот канон воплотится в реальность. Я знаю, -- слезы полились сами, а дыхание сбилось. Голос предательски дрогнул: -- я знаю как тебе больно. Я знаю, что делаю с тобой и все равно не могу себя остановить. Каждый ебаный день перед тем, как взять новую дозу, я понимаю, что ты будешь чувствовать, когда вновь повезешь меня домой, ибо я уже не смогу двигать ногами, когда вновь тебе придётся ждать, пока наркота меня отпустит, попутно слушая мой бред, когда ты опять будешь вынужден взять отгул, чтобы посидеть со мной, ибо мне хуево так, что я готов размазать свои мозги по всей стене. Я понимаю, но не могу остановиться. Да, я зависим. Я признаю это. Я зависим. И мне плохо от этого. И тебе плохо от этого. Больше всего я не хочу, чтобы ты страдал. Но, блять, ничего, сука, ничего не могу сделать. Я люблю тебя, Кенма, я готов пожертвовать всем миром ради тебя, но не могу этого сделать, как только рука тянется к новой дозе. Я не могу сам вычеркнуть их, не могу сам выбросить их, мне нужна помощь. Прошу, помоги мне... -- Ты как маленькое дитя, ты знаешь? Всё тебе помоги. Совсем беспомощным стал. -- Козуме тихо бурчит и обнимает Тецуро. Гнев потихоньку отпускает, в голове вновь ветер, из-за чего она тяжелеет. Всё мутнеет. Руки смыкаются за спиной со всей теплотой и нежностью, что таится в Козуме по отношению к Тецуро. Кенма едва слышно вдыхает запах, исходящий от Куроо и вновь прикрывает глаза. Он очень не хотел этого, но вновь погрузился в воспоминания. Первая встреча, первый разговор, первая ночёвка, первая глупость, первая игра в одной команде, первая ссора, первое примирение, первое признание, первый поцелуй, первый секс, первый переезд, первая бутылка вина на двоих, первая сигарета, первая доза. Господи, почему же все уехало в лес? Что стало причиной? Кенма уже не помнит. Ему уже и плевать, пока у него есть возможность так стоять, просто обнимая своего парня. Козуме чувствует, как на макушку попала слеза, но он никак не реагирует. Он просто тянет всё удовольствие из этого момента. Он просто хочет, чтобы этот момент не кончался. -- Всё таки, пойдём поспим. -- Куроо ломает сладость этого момента своим голосом, и Козуме лишь цыкает, закатывая глаза. Он с трудом отстраняется от любимого тела, устало и лениво трёт кулачками покрасневшие заплаканные медно-золотые глаза, а Тецуро лишь умиляется и слегка улыбается, пожираемый внутри дотошным отвращением и ненавистью. Ох, они ещё нескоро ослабят узлы своей хватки на его теле, чтобы можно было сбежать, они собираются мучить его разум вплоть до чувства полной сытости своим ужином. Куроо это понимает, но сейчас он рядом с Кенмой. Ему не хочется тревожиться. Ему не хочется кричать. Ему не хочется плакать. Ему хочется лишь спать. И Кенмы. Очень-очень хочется Кенмы. Кровать все ещё тёплая, и Кенма, падая в кучу воздушных скомканных одеял и криво стоящих подушек, чуть ли не мгновенно засыпает, убитый усталостью и вековыми бессоницами. Он ощущает как вся энергия высыпается из него, оседая на дне сладким осадком сахара. Куроо ложится рядом, осторожно и ласково прижимая Кенму к себе. Прямо как на балконе. Козуме, ощущая шевеление за своей спиной, фыркает и поворачивается лицом к Куроо, упираясь носом тому куда-то в ключицу, обнимает его в ответ, тем самым прижимая ещё ближе к себе. Настолько, насколько возможно он медленно гаснет в этой патоке, растворяется в этой карамельной нуге наконец-то счастливого спокойствия и тишины и тонет. Тонет в любви. В любви и тишине. Он впервые за долгое время счастлив. И впервые счастлив без сигарет. "Пусть сигареты останутся ужасным пятном в прошлом." © Козуме Кенма