Стань моим завтра

Жизнь Нила за эти несколько недель с Эндрю изменилась так, что порой казалось: он проснулся в какой-то параллельной реальности, где привычные законы не работают. Здесь ворчание считалось высшим проявлением интереса, а любая едкая шутка — почти признанием в симпатии. И Нил, который раньше всеми силами старался держать дистанцию в отношении своего опекаемого, теперь будто нарочно лез на рожон, проверяя, сколько яда выдержит этот угрюмый, равнодушный ко всему на свете человек с самыми невероятными глазами в этом тупом мире.  Ники по-прежнему встречал его с восторгом, который граничил с недоверием, словно Нил был не помощником, а каким-то восьмым чудом света, которое вот-вот рассеется от любого резкого движения воздуха или лишнего лучика солнца.  — Ты всё ещё тут! — радостно восклицал Ники, будто это было величайшим достижением в истории человечества. — И не умер, и не уволился! Это уже повод для шампанского. Или хотя бы для чая с печеньем. Эндрю и не думал притворяться вежливым. Его взгляд, брошенный на Нила, был таким, будто перед ним стоялане живая душа, а досадная деталь обстановки — та, что никак не убирается, и это его откровенно раздражало. — Морковь? — процедил он, едва удостоив тарелку взглядом. — Я что, похож на кролика? У меня, по-твоему, длинные уши и мозги как у тебя, Джостен? Нил покосился на тарелку. — Не понимаю, о чём ты, Эндрю. — Я прекрасно вижу морковь. Мой мозг пока не потерял способность работать. Нил поджал губы. Полчаса назад он заказал еду с доставкой и специально попросил добавить морковь — так,чтобы её почти не было видно. Просто Ники как-то обронил, что Эндрю слишком налегает на сладкое, и неплохо бы разбавить этот рацион чем-то полезным. А что может быть полезнее овощей, рассудил тогда рыжий. — Между прочим, в моркови куча витаминов, — заговорил Нил, стараясь звучать убедительно. — Она полезна и для зрения, и для суставов, да вообще для всего. Эндрю медленно моргнул, словно пытался осмыслить услышанное. — Позволь уточнить. Ты правда считаешь, что эта раздавленная морковка способна как-то улучшить мою жизнь? Её что, собирали единороги на волшебном поле? Или её выращивали феи? Да, затея с самого начала выглядела сомнительно, но сдаваться Нил не привык. — Ты слишком категоричен, — настаивал он. — Просто дай ей шанс. Пусть раскроет свой потенциал. Дружба с морковью тебе точно не повредит. — Дружба с морковью? — Эндрю смотрел на него с откровенным недоверием. Он никак не мог понять: Нил всерьёз несёт всю эту чушь или просто издевается от скуки? Но тот смотрел прямо, с видом предельно серьёзными даже чуточку упрямым. И тут Эндрю вдруг рассмеялся. Он поспешно прикрыл рот рукой, будто пытаясь замаскировать смех под кашель, но подрагивающие плечи выдавали его с головой. — Ты что, смеёшься надо мной? — нахмурился Нил, его рыжие брови сошлись на переносице. — Нет, что ты, — спокойно отозвался Эндрю, снова натягивая привычную маску безразличия. — Как я мог. У Нила на мгновение возникло ощущение, что сейчас у него задёргается глаз. — Только из уважения к Николасу я не стану обращать внимания на твои откровенные насмешки. Не хочешь морковь? Отлично. Сиди тогда без еды, а я заберу твою порцию себе — мне на ужин сгодится. Эндрю скрестил руки на груди. В этих серых, тягучих днях, наполненных сплошной апатией, было что-то почти приятное в том, чтобы бесить этого неугомонного парня, который взялся его опекать. — Просто завари мне чай, — буркнул он, отворачиваясь. — И даже не думай подсыпать туда свёклу вместо сахара, — добавил он, не оборачиваясь, уже в сторону двери. Рене нашла Нила спустя время, когда он уже закончил намывать посуду, и тихо напевал себе под нос какую-то мелодию из пресловутой рекламы, пока ел сэндвич.  — Знаешь, — как-то сказала она, когда Эндрю ненадолго остался один в комнате, — у него сегодня удивительно хорошее настроение. — да неужели? — усмехнулся Нил.  — Он даже смеялся, пока рассказывал, как ты пытался отправить его морковкой. — Рене улыбнулась, наливая себе воды в кружку. — Впервые на моей памяти он говорит столько слов за раз. Обычно от него можно услышать лишь пару в день, а тут столько… даже не верится, что это Эндрю.    В голове парня промелькнуло воспоминание, как на днях он так устал, что уснул в кресле в гостиной, а Эндрю в абсолютной тишине складывал на нем кусочки рваных салфеток. И ладно бы, он просто сложил и оставил так. Но нет. Он выехал за пределы гостиной и кинул в него тапком, из-за чего Нил подскочил и все кусочки разлетелись по комнате.  — … — парень моргнул, отгоняя неприятное воспоминание. — Не сказал бы, что я ему прям нравлюсь. Он скорее видит во мне обезьянку, над которой можно посмеяться и кинуть в нее бананом.  — Все не так плохо, — Рене чуть понизила голос и наклонилась ближе. — Недавно Ники спросил у меня хорошо ли ты справляешься со своей работой. Я не стала врать и сказала, что ты прекрасно справляешься со всеми поручениями и даже смог поладить с Эндрю. Конечно, сначала он мне не поверил. А пару дней назад он сам подошел ко мне и сказал, что слышал, как вы смеялись с Эндрю в кухне.    Нил смутно припомнил что было пару дней назад.  — Он смеялся надо мной, — поправил Нил.     В тот день Эндрю рассмешило, что джостен не знал что такое соус песто. Нил без задней мысли сказал ему: «в ресторане была скидка на макароны в зеленой подливке». Кто же знал, что это не зеленая подливка, а чертов итальянский соус из базилика и прочей ерунды. Жижа для извращенцев.  — Это не так важно. Просто Ники удивился, ведь обычно Эндрю не смеется.  Нил неловко пожимал плечами, но внутри что-то теплело. Значит, его дерзость, его вечные оговорки и эти нелепые, но упорные попытки всё исправить были не просто шумом. Они пробивались сквозь толстую стену отчуждения, которую Эндрю годами выстраивал вокруг себя, и заставляли его откликаться — пусть даже через раздражение. Нил замечал, что между ним и Эндрю понемногу вырисовывалось какое‑то странное равновесие — такое, в котором не требовалось притворяться и подбирать слова. Эндрю по‑прежнему не утруждал себя мягкостью: цеплялся к любой мелочи, будто специально выискивал повод для колкости, и бросал короткие, жёсткие фразы, словно проверял, сколько Нил готов стерпеть. А Нил не собирался ни оправдываться, ни сглаживать углы: если Эндрю хотел, чтобы всё было сделано как надо, пусть объяснит нормально, а не кидает обрывки указаний, ожидая, что его поймут с полу взгляда. Эндрю называл его занозой в боку, и в этом было что‑то почти привычное — как метка их особого порядка вещей. Нил лишь усмехался в ответ: «Попробуй теперь без этой занозы обойтись — посмотрим, как далеко уйдёшь». И в редкие мгновения, когда колючая маска Эндрю чуть сползала, Нил успевал заметить тень чего‑то похожего на усмешку — будто ему даже нравилась эта дерзость, эта готовность не отступать. Со стороны их общение выглядело как бесконечная перепалка, но Нил понимал: в этом была своя честность. Он не ходил вокруг Эндрю на цыпочках, не прятал взгляд, не старался сгладить каждый острый угол — и, кажется, именно это Эндрю ценил больше любой показной заботы. Фальшивое сочувствие, осторожные полуслова, которыми остальные будто боялись его задеть, действовали на Эндрю тяжелее любой грубости. А резкие, прямые реплики Нила становились для него передышкой: напоминанием, что он всё ещё может злиться, спорить, отвечать — что он не превратился в хрупкую вещь, которую нужно беречь от любого дуновения ветра. Раньше похожую роль играла Рене. Она была единственной, к кому Эндрю относился с молчаливым уважением — не из страха, а из признания её внутренней твёрдости. Рядом с ней даже тишина не давила, а любые лишние жесты казались неуместными. Рене держалась прямо, не льстила, не жалела, не пыталась заполнить пустоту пустыми словами — она была словно броней, выкованной из тишины и стойкости: ни колкость, ни тяжёлый взгляд её не пробивали. Теперь, сам того не признавая, Эндрю будто понемногу позволял эту роль занять Нилу. Не чтобы заменить Рене — её место никто не мог занять, — а потому, что Нил говорил с ним на его языке: коротко, жёстко, без лишних сантиментов. И в этом колючем, неудобном равновесии они учились держаться друг за друга — пусть и через взаимные уколы, пусть и не называя этого вслух. — Просто постарайся, чтобы он почаще над тобой подтрунивал, ладно? — О, с этим проблем не будет, — Нил поставил свою кружку в раковину и слегка усмехнулся. Эндрю начал делать странные, но от этого не менее ценные жесты: то приглашал Нила посмотреть кино, то ставил какой‑нибудь альбом, будто проверяя, поймёт ли тот, о чём эти песни. И каждый раз делал это так, словно это не приглашение, а скорее небрежное замечание: «Если хочешь, можешь остаться. Или уходи. Мне всё равно». Но Нил‑то видел, что не всё равно. Ещё одной заметной переменой — помимо того, как будто сама атмосфера в доме стала чуть менее колючей, — было то, что Эндрю уже не так часто бросал короткое «оставь меня в покое». Пару раз он даже сам предложил посмотреть вместе какой‑нибудь фильм. Нил охотно соглашался — ему было не столько важно, что именно крутить на экране, сколько то, что Эндрю вообще зовёт его побыть рядом. Однажды Эндрю ткнул пультом в сторону телевизора и заявил: — Сегодня ужасы. Ты обязан это увидеть. Нил поморщился, скрестив руки на груди, и выдал с привычной дерзостью: — Да ну, мне и так хватает ужасов в жизни. В реальности они куда страшнее, потому что там нельзя нажать на паузу. — Именно поэтому, — спокойно ответил Эндрю, не глядя на него. — Чтобы понять: то, что на экране, — это просто картинка. Нереальность. Там всё по сценарию. А в жизни… в жизни даже сценарий никто не пишет. После недолгих уговоров, больше похожих на словесную перепалку, Нил сдался. И, конечно, не смог промолчать ни минуты. — Ну вот, опять! Зачем она туда идёт?! — возмущался он, тыча пальцем в экран. — Это же очевидно, что там кто-то прячется! Любой нормальный человек развернулся бы и убежал. Эндрю неожиданно хохотал, запрокинув голову, и этот смех был таким живым, таким настоящим, что у Нила перехватывало дыхание. В такие моменты Эндрю казался почти обычным парнем — не замкнутым, не равнодушным, не тем, кто ненавидит весь мир. Просто человеком, который умеет смеяться. — Ты просто создан для таких фильмов, — вытирая слёзы от смеха, выдавил Эндрю. — Ты комментируешь их лучше любого критика. Даже лучше тех зануд, которые пишут рецензии в интернете. Потом Эндрю посоветовал ему книги Стивена Кинга — и тут же поддел, не давая Нилу расслабиться ни на секунду: — Если, конечно, ты умеешь читать. В чём я, честно говоря, сомневаюсь. Может, тебе комиксы больше подойдут. С картинками. Нил фыркнул, закатил глаза, но внутри снова шевельнулось это странное тепло. Это была не злость, не обида — это было ощущение, что его принимают. Пусть и через подколки, пусть и с видом, будто это ничего не значит. После фильма они затеяли игру в правду. Эндрю был искренне поражён, узнав, что Нил почти не смотрит кино. — Джостен, порой мне кажется, что ты вырос с белками в лесу. Другого объяснения, почему ты знаешь максимум несколько фильмов, у меня просто нет.  Они болтали о своих увлечениях, о мелочах, которые делали их теми, кто они есть. Нил рассказывал о каких-то нелепых историях из своей жизни, умудряясь даже самое грустное превратить в повод для шутки. А Эндрю слушал, иногда кивал, иногда хмыкал, но не отворачивался. И это было важнее любых слов. А потом Эндрю вдруг замер, будто сам себя одёрнул, и спросил — не с привычной колкостью, а так, слегка небрежно:  — Чего ты хочешь от жизни, Нил? Не какую‑нибудь пафосную цель, не «спасти мир» или там «стать легендой». Просто… есть у тебя что‑то своё? Что‑то маленькое, но такое, чтобы ты мог сказать: «Это моё. И я за негодержусь». Нил замер, глядя куда-то в сторону, будто ответ мог прятаться в узоре на стене или в тени, падающей от лампы. Он долго молчал, подбирая слова, и в этой тишине было столько всего — сомнений, страхов, надежд, которые он сам ещё не успел осознать. — Честно? — наконец пробормотал он, чуть пожав плечами. — Я не знаю. Иногда мне кажется, что я просто плыву по течению, хватаюсь за то, что под руку попадётся. А иногда… иногда мне хочется, чтобы это течение куда-то меня вынесло. Туда, где не нужно будет всё время притворяться, что мне всё равно. Эндрю долго молчал, потом кивнул, будто принимая этот ответ, и снова стал тем самым Эндрю — немного отстранённым, немного колючим, но уже не таким чужим.

…

День осмотра в больнице выдался напряжённым, наполненным ожиданием, которое висело в воздухе, как грозовая туча. Нил вёл мазерати — ему вдруг захотелось почувствовать эту мощь под пальцами, будто скорость могла заглушить ту нервную дрожь, которая не давала ему покоя. Эндрю не стал возражать, лишь хмыкнул: — Смотри не разнеси всё по дороге. Мне ещё рано становиться пассажиром в аварии. Нил нервно сжимал руль, чувствуя, как пальцы белеют от напряжения. А Эндрю, будто почувствовав его состояние, начал отпускать шутки — не злые, а такие, что заставляли улыбаться вопреки всему. — Главное, не перепутай педали, — бурчал он. — А то вместо больницы мы окажемся где-нибудь в океане. И тогда уж точно будет не до врачей. Рене сидела сзади, периодически вставляя свои комментарии, и от этого тревога Нила понемногу таяла, словно её смывало волнами их привычного, слегка абсурдного общения. В кабинете врачи говорили осторожно, но в их словах звучала надежда — тихая, сдержанная, но настоящая. Шанс встать на ноги был. Не стопроцентный, но реальный. Этот шанс висел в воздухе, ощутимый и хрупкий, как мыльный пузырь, который может лопнуть от одного неловкого движения, но всё же существует. Нила отправили за новыми таблетками. Он мчался по коридорам, потом стоял в очереди в аптеке, чувствуя, как время тянется невыносимо медленно, будто кто-то специально замедлил его ход. Пакет с лекарствами казался ему неожиданно тяжёлым, будто в нём лежала не просто упаковка таблеток, а что-то гораздо более весомое. Он толкнул дверь палаты и замер. Эндрю был наполовину раздет — без повязок, без привычной брони из ткани и отчуждённости. Перед Нилом предстали его шрамы — неровные, бледные, переплетающиеся между собой, словно карта чьей-то долгой и тяжёлой дороги. Каждый из них рассказывал свою, молчаливую историю боли и борьбы, и Нил вдруг понял, что видит не просто следы травм. Он видел цену, которую Эндрю заплатил. Видел его уязвимость — и то, как редко он позволял кому-либо её замечать. Время будто остановилось. Нил стоял, сжимая пакет, и смотрел на эти шрамы, чувствуя, как внутри что-то сжимается от странного, почти болезненного понимания. Эндрю поймал его взгляд и на секунду замер, будто решая, как отреагировать. А потом, чуть нахмурившись, бросил привычным, грубоватым тоном: — Ну что уставился? Не на выставку пришёл. Но в его голосе не было злости. Только лёгкая неловкость, такая же, какую Нил чувствовал сам. Нил шагнул вперёд, положил пакет на тумбочку и тихо сказал: — Прости. Я… просто не ожидал. Эндрю пожал плечами, будто пытаясь вернуть себе привычную небрежность. — Ничего. Это просто шрамы. Они не кусаются. Но Нил знал: они кусались. Каждый день. И то, что Эндрю позволял ему это видеть, значило больше, чем любые слова. Это было почти как признание: «Я тебе доверяю». Даже если ни один из них никогда не произнесёт этого вслух.