Утро с ароматом ванили

Прячась от настырных солнечных лучей, Эрвин переворачивается на живот и зарывается лицом в подушку. Он с головой укрывается одеялом, но меньше, чем через минуту, нехватка воздуха все же вынуждает его высунуться из своего укрытия. Он сладко потягивается и, широко зевая, вновь перекатывается на спину. Открывает глаза и первым делом смотрит на свою единственную руку, чтобы убедиться, что вчерашний день ему не приснился. Видит на безымянном пальце гладкое обручальное кольцо и улыбается самой счастливой своей улыбкой, понимая, что его мечта действительно сбылась. «Доброе утро, Леви» — тихо мурлычет он, потирая заспанные глаза и обводя взглядом развороченную постель. Однако, своего новоиспеченного супруга он там не находит. Густые брови Эрвина удивленно ползут вверх, на румяном лице появляется совсем детское выражение растерянности и обиды — он никак не ожидал, что наутро после первой брачной ночи, которую они благополучно проспали, Леви оставит его одного на их скромном семейном ложе. Он разочарованно вздыхает и убирает со лба растрепавшуюся челку, чем вгоняет себя в еще большее уныние — обычно его волосы приводит в порядок Леви: недовольно цокает, очаровательно хмурит тонкие брови и тянется к нему обеими руками, приглаживая непослушные вихры и заправляя за уши торчащие в разные стороны светлые пряди. Бормочет что-то себе под нос с таким видом, будто отчитывает его за неаккуратную прическу, но Эрвин слышит его слова и по-дурацки улыбается, когда Леви называет его «лохматым котищей» и «пушистым чудовищем». Сейчас же в залитой солнцем спальне вместо звука его голоса слышен лишь свист непоседливых скворцов, что живут в старом скворечнике на растущей во дворе березе. Услышав их впервые, Леви покрутил пальцем у виска и сообщил, что решение поселить певчих птиц под окном спальни занимает почетное второе место в списке совершенных Эрвином глупостей. «А что же на первом?» — искренне удивился Смит. «На первом — я» — совершенно серьезно ответил Леви, вызвав у Эрвина острое желание заобнимать его до потери сознания. С того разговора прошло чуть больше года, и вот вчера Смит и его «самая главная и самая любимая «глупость», которую он готов совершать снова и снова каждый день до конца своих дней», наконец поженились. Вспоминая слова своей свадебной клятвы, он не может не улыбаться — перед глазами встает счастливое лицо Леви, искренне восхищенного и растроганного до слез. Повалявшись еще с минутку, Эрвин садится на кровати, делая глубокий вдох и улавливая в воздухе отчетливый аромат ванили. На мгновение он будто возвращается в детство, в дни летних каникул, когда его, как и сегодня, будило яркое солнце и запах маминого печенья с миндалем и изюмом. Вкуснее, чем у нее, оно получалось только у Леви. И счастливее, чем в те далекие времена, Эрвин был только с ним. Он резво вскакивает с постели и едва сдерживается, чтобы бегом не побежать вниз, на кухню, но вовремя вспоминает, что если не заправить кровать и не умыться, Леви будет огорчен, а расстраивать его Эрвину хочется меньше всего на свете. Он старательно поправляет подушки и складывает одеяла, что не так легко сделать одной рукой, берет с комода тонкое покрывало и застилает постель, терпеливо разглаживая каждую складочку. Придирчиво оглядывает результат своих трудов и с сожалением думает, что Леви сделал бы лучше. Покачав головой, он подходит к окну и отодвигает тонкие ситцевые занавески. Отворяет ставни и задумчиво смотрит на тихий зеленый дворик, что так преобразился с тех пор, как за него взялся Леви. Аккуратные цветочные клумбы, ровно подстриженные кусты, свежевыкрашенный забор — все выглядит таким чистым и ухоженным, что Эрвин с трудом узнает свой загородный дом, пришедший в запустение после смерти родителей. До встречи с Леви он почти не возвращался сюда и ни за что бы не подумал, что станет проводить здесь каждые выходные и даже в свой медовый месяц не захочет отсюда уезжать. Однако, теперь ему сложно представить себе более подходящее место для пары теплых июльских недель наедине с самым уютным человеком в мире, что каким-то чудом согласился стать его мужем, чем их маленький домик, наполненный запахом ванили и ощущением счастья. Подрагивая от нетерпения, Эрвин спускается вниз и быстро шмыгает в ванную, откуда выходит спустя несколько минут, чистый, свежий и причесанный. Он на цыпочках подкрадывается к кухне и слегка толкает приоткрытую дверь, уже слыша знакомую мелодию из старых выпусков Микки Мауса, под которые Леви нравится готовить и убираться. Эрвин заглядывает внутрь и блаженно улыбается — его молодой супруг стоит перед кухонной тумбой в своих любимых розовых боксерах и, слегка пританцовывая, перекладывает печенье с противеня на тарелку. Эрвину стоит неимоверных усилий не засмеяться при виде выражения лица Леви — даже забавно покачивая бедрами под беззаботную детскую песенку, он выглядит ужасно угрюмым из-за глубокой морщинки на переносице, что залегла меж вечно сдвинутых бровей. Отставив противень в сторону и сняв прихватку-рукавицу, Леви внимательно разглядывает ровные румяные кружочки и поправляет некоторые из них, чтобы они лежали на одинаковом расстоянии друг от друга. В этот момент он так сосредоточен, что даже перестает танцевать, полностью замирая и высовывая от усердия кончик языка. Но не проходит и минуты, как легкая улыбка трогает его тонкие губы, и он поднимает вверх обе руки и кружится на месте, двигаясь так плавно и красиво, что Эрвин не выдерживает и, резко распахнув дверь, появляется на пороге кухни. При виде него Леви громко ойкает и машинально опускает руки, прикрывая обнаженный торс. Смотрит испуганно, затравленно, словно ожидает насмешки или упрека, и это разбивает Эрвину сердце — неужели даже сейчас, после двух лет отношений, Леви все еще ему не доверяет? Он почти успевает обидеться, но вовремя одергивает себя, потому что понимает — дело совершенно не в нем. До него в жизни Леви было достаточно людей и обстоятельств, что из раза в раз причиняли ему боль, формируя привычку прятаться, замыкаться в себе и всячески избегать близости. — Ты так красиво танцуешь, — мягко произносит Эрвин, надеясь искренним комплиментом сгладить свою оплошность и извиниться за то, что застал его врасплох. В ответ на это Леви строит крайне недовольную мину и сердито закатывает глаза, но его руки медленно распрямляются, больше не скрывая белых шрамов на груди и мягкого округлого живота, который так смущает его самого и так безумно нравится Эрвину. — Ничего я не танцую, — ворчливо откликается Леви, и Смиту так отчаянно хочется, чтобы на его напряженном лице вновь расцвела улыбка, что он идет на крайние меры — неуклюже оттопыривает локоть и, чуть приседая на согнутых коленях, начинает неловко пританцовывать, подражая Винсенту Веге из «Криминального чтива». Эрвин знает, что выглядит до невозможности глупо — вероятно, на его ушах отбивало чечетку целое семейство медведей, ибо музыкального слуха он напрочь лишен, как и чувства ритма и вообще понимания музыки. Танцевать он не умеет совершенно, движения выходят резкими и нескоординированными, и на людях он предпочитает не позориться, но с Леви он чувствует себя достаточно комфортно, чтобы не бояться выглядеть смешным. Тем более сейчас, когда тот перестает хмуриться и сперва борется с собой, но вскоре сдается и, закрывая лицо обеими руками, звонко хохочет на всю кухню, — Мои глаза, боже, мои глаза! — в притворном ужасе кричит он, пока Эрвин подбирается к нему все ближе. — Нет уж, мистер Аккерман, смотрите внимательно, какое сокровище вы заполучили себе в мужья, — смеется он, протягивая руку и касаясь кончиками пальцев покатого плеча Леви. Тот убирает ладони от лица и смотрит на него с такой нежностью, что Эрвин начинает краснеть. Пытаясь скрыть свое смущение, он наклоняется и неловко обнимает мужа за талию, покачиваясь из стороны в сторону в тщетных попытках попасть в ритм. Леви кладет ладони ему на грудь, разглаживает ткань белой футболки и начинает двигаться сам, так естественно и легко, что даже безнадежный Эрвин понемногу подстраивается под заданный им темп, — Я так тебя люблю, — тихо шепчет он, поглаживая Леви по спине и потираясь носом о его колючий висок. — Я… ты… ты ведь знаешь, что ты на самом деле сокровище, — прижимаясь к нему теснее, выдыхает тот, — Я испек тебе печенье, — Эрвин улыбается — он знает, что так Леви говорит ему о своей любви. «Я испек тебе печенье», «не ставь будильник, я тебя сам разбужу», «давай вместо свадебного путешествия отложим денег тебе на протез» — каждое такое признание Эрвин бережно хранит в своем сердце, на каждое отвечает сотней слов любви, за каждое готов благодарить его вечно. Он проводит рукой по лопаткам Леви, слегка почесывает его шею и затылок, зная, что ему это нравится, и перебирает пальцами его мягкие черные волосы. Задорная мелодия постепенно стихает, но Эрвин этого даже не замечает. — Можно тебя поцеловать? — дрожащим голосом спрашивает он, удивляясь собственному трепету. Леви доверчиво заглядывает ему в глаза и кивает. Эрвин повторяет его жест, и их носы слегка соприкасаются, — Щекотно, — смеется он, и Леви нетерпеливо цокает языком, а затем обхватывает его лицо обеими ладонями и целует его сам — так, как умеет только он, так, что у Эрвина сбивается дыхание. Мягкость его губ, тепло его кожи, очаровательная робость его движений каждый раз трогают Смита до глубины души, напоминая о том, как сильно изменился Леви за время их отношений. В начале он предупреждал Эрвина, что не выносит прикосновений, а поцелуи и вовсе считает негигиеничным и бессмысленным обменом слюной. И тот согласился на все условия и добросовестно выполнял каждое из них, пока Леви сам не начал их нарушать — брать за руку во время прогулок, обнимать на прощание, садиться совсем близко и класть голову ему на плечо, когда они оставались у Смита и смотрели очередную документалку про теории заговора, которые так ему нравятся. А потом, в один совершенно обычный вечер, когда Эрвин попытался приготовить ужин, снова потерпел неудачу и до смешного расстроился из-за этой ерунды, Леви вдруг взял и поцеловал его. Сам. Просто так, без особых на то причин. И когда пораженный Эрвин спросил, не противно ли ему, Леви ответил, что с ним ему не бывает противно. Что с ним ему хорошо. — Ты колючий, как сто ежей, — прервав поцелуй, ласково бормочет Леви. Эрвин виновато улыбается — сегодня он опять забыл побриться, даже несмотря на стикер с напоминанием, что Леви прикрепил на зеркало в ванной, — А еще храпишь ужасно, я тебя под утро чуть подушкой не придушил. — И что же тебе помешало прикончить собственного мужа? — Эрвин заправляет ему за ухо неровную челку и касается подушечкой пальца нежной мочки уха с маленькой дырочкой от сережки. На ночь Леви всегда снимает пирсинг из иррационального страха зацепиться обо что-то во сне. — Сам не знаю, — пожимает плечами тот, — Любовь к ежам, наверное, — Эрвин смеется в ответ, крепче обнимает его за талию и осторожно приподнимает, усаживая на столешницу. Так их лица находятся на одном уровне и так гораздо удобнее целоваться и смотреть друг другу в глаза, — Эй, ты чего вытворяешь? — притворно возмущается Леви, делая вид, что не давал Эрвину разрешения на подобные действия. Как будто он не знает, что Смит никогда ничего не сделает против его воли, как будто ему самому это не нравится. — Шея затекла, — тихо бубнит Эрвин, с преувеличенным интересом разглядывая кошачьи мордочки на боксерах Леви. Он совершенно не умеет врать, даже в таких мелочах, даже когда они оба немного лукавят, не говоря напрямую о том, чего хотят. И когда Леви перестает улыбаться и принимается обеспокоенно разминать ему плечи, Эрвин краснеет от того, что эта маленькая ложь заставила его чуткого мужа волноваться. — Сильно больно? — хмурится Леви, мягко надавливая пальцами на его шейные позвонки и замечая пятна румянца на его щеках. Тронутый его заботой, Эрвин мотает головой и ласково целует морщинку между его бровей. Не может остановиться и под недовольное фырканье Леви покрывает легкими поцелуями его лоб, и нос, и щеки — все его лицо, не зная, как еще выразить переполняющую его нежность. — Люблю тебя, — шепчет он, пытаясь обнять его крепче и особенно остро ощущая нехватку второй руки, — Люблю, люблю, люблю. — Я тебя тоже. Очень-очень, — вопреки обыкновению, прямо отвечает Леви и запрокидывает голову, подставляя под поцелуи беззащитную шею. Эрвин знает — так он выражает свою готовность к большему. К тому, на что изначально говорил даже не рассчитывать, потому что это мерзко, унизительно и неприятно, и о чем в итоге всякий раз просил сам, пусть и совсем неявно, намекая на сексуальное желание своим особым способом. «Ну, тебе же, наверное, надо», «если тебе все-таки хочется», «только выключи свет и там меня не трогай» — по первости добавлял он, а Эрвин всякий раз обещал делать все так, как скажет Леви, и неустанно твердил, что, конечно, хочет его, но не потому что «надо», а потому что его любит. Тот, разумеется, лишь закатывал глаза и качал головой — мол, ерунда, так я тебе и поверил, а сам действительно верил и со временем позволял Эрвину все больше, пока какие-либо границы не исчезли совсем. И, хотя своего тела Леви по-прежнему стеснялся и не принимал себя до конца, перед Эрвином он открывался полностью и с готовностью отвечал на любые его ласки. — Какой же ты соблазнительный, — немедленно припадая к его изогнутой шее, шумно вздыхает Смит. Леви чуть слышно стонет, сцепляя лодыжки у него за спиной и шаря ладонями по его плечам. Эрвин проводит языком от его ключиц до линии челюсти и чуть прикусывает нежную кожу под подбородком, — Пахнешь ванилью… так сладко, — улыбается он, вбирая в рот мочку его уха и вызывая у Леви крупную дрожь. — Да сейчас весь дом ванилью пахнет — это все печенье… — Это все ты, — возражает Смит, отпуская покрасневшее ухо и вновь зацеловывая лицо Леви. Заглядывает ему в глаза и выдает совершенно неуместное признание, которое повторял уже не раз, — Ты бы знал, как же я благодарен мелкому Йегеру за ту петарду. — Я знаю, — очень тихо и очень серьезно отвечает Леви. Он проводит ладонью по колючей щеке Эрвина и снова тянется к его губам, в очередной раз доказывая — ему можно сказать что угодно и когда угодно, хоть вспомнить посреди прелюдии хулигана-старшеклассника, чья дурацкая выходка свела их вместе. На тот момент Эрвин работал в новой школе уже больше трех месяцев, и за это время успел найти общий язык и с учениками, и с преподавателями. В его ситуации это было не сложно — репутация местного героя, закрепившаяся за ним после трагедии годичной давности, не оставляла окружающим выбора, буквально обязывая любить и уважать идеального мистера Смита. При этом, его самого такое внимание скорее смущало, чем радовало — казалось, люди больше не воспринимают его как живого человека, и видят в нем лишь того самоотверженного смельчака, что спас десятки детских жизней. Возможно, именно поэтому из всего коллектива Эрвину по-настоящему нравился лишь угрюмый и неприветливый мистер Аккерман, работавший простым уборщиком и не разделявший всеобщего восторга по поводу нового историка. Этот невысокий полноватый мужчина, что не отвечал на его приветствия, отказывался от предложений угостить его кофе и не спрашивал, нужна ли Эрвину помощь, как делали это все, беззастенчиво пялясь на пустой рукав рубашки Смита. Однако, каким бы грубым Леви ни казался на первый взгляд (а так же на второй, третий и все последующие), Эрвина все равно тянуло к нему, и он сам не мог понять, почему, пока однажды после уроков на школьном дворе не взорвалась петарда. Тогда он, Эрвин Смит, человек с первой полосы всех городских газет, который год назад, во время нападения на его школу сумасшедших фанатов «Колумбайна» закрыл собой перепуганных учеников и лично обезвредил одного из преступников, забился в угол своего кабинета и разрыдался, как ребенок. Вцепился левой рукой в то, что осталось от правой, зажмурился и заплакал, будто вместе с раненой рукой ему ампутировали всю смелость и мужество, что у него были. Таким его и нашел Леви, пришедший убрать его кабинет, поскольку занятия уже закончились. Дрожащим от страха, бледным, как мертвец, слабым и беспомощным. И тогда холодный и колкий мистер Аккерман молча присел на пол рядом с Эрвином, осторожно погладил его по голове, а затем нерешительно обнял, прошептав на ухо, что бояться нечего, что Смит в безопасности, что он, Леви, рядом. Помог ему подняться и отвел к себе в подсобку, где напоил мятным чаем и угостил самой вкусной шарлоткой в жизни Эрвина, которую, как оказалось, Леви испек сам. После проводил до дома, пообещал оторвать ноги мелкому пакостнику Йегеру и сказал обращаться, если нужна помощь. А Смит в ответ позвал его на свидание. — Я каждый день благодарю бога за то, что встретил тебя. Прямо сейчас благодарю, — совсем расчувствовавшись, шмыгает носом Эрвин. Жмется к Леви всем телом, неуклюже обнимает за шею, снова досадуя на нехватку рук, чтобы держать его крепче. — Уверен, что сейчас подходящее время для молитвы? — игриво мурлычет тот, кусая Эрвина за плечо и опуская обе ладони на его упругие ягодицы. Смит кивает и проводит рукой по его спине, задевая пальцами резинку белья, — Так-то лучше, и больше не отвлекайся, пожалуйста, — одобрительно бормочет Леви, возвращая Эрвина в реальность, помогая вновь сосредоточиться на настоящем. — Если сейчас и вправду время молитвы, то я согласен молиться только на тебя, — улыбается тот и проводит языком по приоткрытым губам Леви. Вновь целует порозовевшие щеки, идеально гладкие, ведь, в отличие от него самого, Леви никогда не пренебрегает бритьем — ему настолько же не нравятся волосы на лице, насколько он обожает их на теле. И, зная это, Эрвин гладит его по плечам, покрытым очень мягкими тонкими волосками, и целует шею, спускаясь ниже, к груди, — Ты такой пушистый, словно… словно на твоих плечах сидят маленькие котята, — смеется он, представляя, насколько глупо сейчас звучат его слова, — А тут еще один, мой самый любимый, — шепчет Эрвин, потираясь щекой о мягкие волосы на груди Леви. — Такую чушь несешь, боже, — закатывает глаза тот и тут же протяжно стонет, потому что Эрвин поочередно прикасается губами к его соскам, обводя языком широкие ореолы. Его пальцы осторожно поглаживают побелевшие шрамы, ладонь бережно сжимает мягкую грудь, затем скользит по округлому животу, вновь натыкаясь на покрытый волосами участок кожи, — Умоляю, больше ни слова о котятах, — шутливо просит Леви, слегка царапая бритый затылок Эрвина. — Обещаю, — улыбается Смит и тут же опускается на колени, утыкаясь лицом в его мягкий живот, — Буду говорить только о тебе, — он покрывает поцелуями белую кожу вокруг глубокой впадинки пупка, ладонью оглаживает упругие бедра, — О том, какой ты красивый. Как мне нравится твое тело. Как мне приятно прикасаться к тебе, целовать тебя, чувствовать тебя, — Эрвин скользит рукой ниже, к гладкой коленке и напряженной голени, вновь ощущая мягкость коротких волосков и не без труда сдерживая свое обещание. Доходит до лодыжки и останавливается — ему бы очень хотелось размять в ладони аккуратную ступню Леви, поцеловать каждый пальчик на его ноге, но он этого не делает, зная, что ему будет щекотно, а Леви ужасно боится щекотки. — Можешь делать все, что захочешь, — Леви будто читает его мысли. Чуть приподнимает ногу и касается большим пальцем запястья Эрвина. Тот осторожно берет его за лодыжку и целует верхний свод стопы. Ему безумно нравятся изящные ступни Леви, но сказать об этом вслух он не решается — боится обидеть, — Можешь говорить все, что захочешь, — Леви вновь проявляет чудеса телепатии. — У тебя самые красивые ноги на свете, — жмурясь от удовольствия, признается Эрвин, — Самые миниатюрные, нежные и приятные. Я от них с ума схожу. От тебя с ума схожу — от того, какой ты… какой ты пухленький, мягкий и… маленький. Мой маленький, — Эрвин страшно смущается, чувствуя, как все больше заводится от собственных откровенных слов, — Я хочу тебя. Я так сильно хочу тебя, — севшим голосом шепчет он, целуя бедра Леви и подбираясь к его паху. Касается губами смешных кошачьих мордочек на ткани его белья и по тому, насколько оно влажное, понимает, как сильно Леви возбужден. Явно угадывая ход его мыслей, тот отставляет руки назад и чуть приподнимает бедра, помогая раздеть себя полностью. Стоит розовым боксерам оказаться на полу, как Эрвин кладет ладонь на внутреннюю сторону бедра Леви, и тот послушно разводит ноги в стороны, позволяя смотреть на себя так, как не смотрит сам, считая это зрелище неприятным. Разумеется, Смит с ним не согласен — прежде он имел опыт и с мужчиной, и с женщинами, но никем не любовался так, как Леви. И сейчас он с удовольствием смотрел бы на него долго-долго, в мельчайших подробностях описывая, как ему нравится все, что он видит, но на подобные разговоры ни у кого из них уже не остается терпения. Эрвин прерывисто вздыхает и, не медля ни секунды, припадает губами к влажной промежности Леви. Проводит языком снизу вверх, собирая терпкий вкус, от которого его всякий раз так ведет, что голова идет кругом, и слышит глубокий, сладостный стон, которым Леви отвечает на его прикосновения. Эрвин тихо стонет в ответ и накрывает губами его член, начиная неспешно обводить его языком. Слегка втягивает щеки, посасывая упругую плоть, и поднимает глаза на Леви, желая убедиться, что все делает правильно. При виде его лица Эрвин не может сдержать очередного сдавленного стона, чувствуя, как болезненно дергается собственный член, готовый кончить от малейшего прикосновения. В эту минуту Леви особенно прекрасен — его полуприкрытые глаза ярко блестят, отражая лучи утреннего солнца, румяное лицо выражает нескрываемое удовольствие, с зацелованных губ то и дело срываются отчаянные всхлипы. Замечая взгляд Эрвина, он чуть прогибается в пояснице и вытягивает вперед правую руку, хватая Смита за золотистые волосы и притягивая ближе к своему паху. Тот с готовностью приникает к нему теснее, лаская его член настойчивей и активней, и Леви громко ахает, ложась на столешницу и закидывая ноги на его плечи. Он раскрывается еще шире, его бедра начинают двигаться навстречу Эрвину, его стоны становятся все более пронзительными, почти исступленными, и, кажется, он все ближе подбирается к финалу, но тут Смит выпускает изо рта его член, не давая кончить так быстро. — Эрвин… Эрвин, пожалуйста, — заполошно шепчет Леви, подкидывая бедра вверх и обеими ладонями обхватывая его голову, — Это так хорошо. Пожалуйста, сделай так еще, — хрипло повторяет он, и Эрвин кивает, целуя внутреннюю поверхность его бедер и головку набухшего члена. — Обязательно сделаю, — уверяет он, лаская языком нежные розовые складки, и спускается ниже, приставляя кончик языка к плотно сжатому анусу. Мнет в ладони левую ягодицу Леви и чуть отводит ее в сторону, отчего маленькая дырочка слегка приоткрывается, — Сделаю все, чтобы тебе было хорошо, — шепчет Эрвин, влажно целуя узкое отверстие и проникая в него языком. Леви сладко скулит и елозит пятками по его спине, не зная, куда деть дрожащие руки — то принимаясь гладить себя, то ероша светлые волосы Смита. — Эрвин, Эрвин, Эр-вин, — сквозь несдержанные стоны повторяет он, изгибаясь и ерзая по столешнице. Когда тот добавляет к языку пальцы и начинает погружать внутрь смоченные слюной фаланги, Леви громко вскрикивает и шире разводит ноги, сгибая округлые колени, — Да, черт, господи, да… — откровенно хнычет он, мотая головой из стороны в сторону и совсем теряя над собой контроль. Чувствуя, что и сам вот-вот утратит самообладание, Эрвин продолжает массировать его анус, возвращаясь губами к призывно торчащему члену. Вновь вбирает его в рот, чувствуя, как Леви напрягается всем телом, начиная мелко трястись и извиваться от его ласк. Его дыхание становится хриплым и прерывистым, а стоны — жалобными и высокими, и Эрвин глубже проталкивает в него мокрые пальцы, сжимая губами возбужденный член. Леви резко вздрагивает, выгибается дугой и, снова и снова повторяя его имя, бурно кончает, захлебываясь своими стонами. Сразу после, становясь чересчур чувствительным, он непроизвольно отталкивает Эрвина, и тот послушно отстраняется, целуя его бедра и тяжело дыша. — Люблю тебя, Леви, я так люблю тебя, — как заведенный, твердит он и оседает на пол, запуская ладонь в собственные боксеры, порядком намокшие от естественной смазки. Его член ощутимо пульсирует, и Эрвину хватает всего несколько движений, чтобы, прижавшись губами к холодной стопе Леви, кончить вслед за ним, пачкая спермой свою влажную от пота футболку. Он выпускает из ладони обмякший член и утыкается лбом в коленку Леви, чувствуя, как расслабляется напряженное тело. Минуту спустя Леви спускается к нему, обнимая Эрвина обеими руками и покрывая поцелуями его улыбающееся лицо. — Ты… я… мне… — он пытается что-то сказать, но не может подобрать слов, лишь отчаянней льнет к разомлевшему Эрвину и чуть не плачет от нахлынувших эмоций, — Я так счастлив с тобой. Я так безумно, неправдоподобно счастлив с тобой. Так… так не бывает. Таких, как ты, не бывает. Я не знаю, чем заслужил тебя, что мне сделать, чтобы отблагодарить тебя. Скажи мне, чего ты хочешь? Я сделаю для тебя все, все, что пожелаешь, все, что угодно… — Чего я хочу? — на секунду задумывается Смит, поднося к губам маленькую ладошку Леви и явственно ощущая знакомый аромат ванили, — Хочу, чтобы ты заварил нам тот самый мятный чай. И печенья. Я очень хочу печенья.