Fiat lux

В последнее время к нему заходила только Уголек. Первым перестал появляться Вольжиф. Раньше тот являлся едва ли не каждый день, громко, очень громко шутил, болтал и грозился выкрасть его под покровом ночи; возможно, надзиратели лечебницы это услышали, потому что Вольжиф очень быстро сделался тихим и пришибленным, а вскоре и вовсе исчез. Какое-то время Дейран жалел об этом, но потом перестал — от Вольжифа было слишком много шума, а в последнее время шум действовал Дейрану на нервы. Ланн продержался немного дольше — пожалуй, он бы из чистого принципа ходил и дальше, но Дейрану было невыносимо видеть неумело скрытое сочувствие на двойственном получешуйчатом лице; даже бесстрастная ящеричья половина явственно выражала жалость, а этого Дейран не мог допустить. В то время у него еще доставало воли и разума велеть лекарям не пускать его, а у них в то время еще доставало уважения к нему, чтобы прислушаться к этой просьбе. Параликтор Деренге, старый убийца Грейбор и красавец Зосиэль — тем никогда не было до Дейрана дела, их он не ждал, и они не подвели его ожиданий; прелестная святоша Арушалай, он слышал, рвалась на помощь, но вот уж кто совершенно точно не нужен был Дейрану. Да кто ему вообще, помилуйте, нужен?.. …Нелиара металась по его комнате, словно обезумевшая от ярости тигрица, то бросаясь к нему и умоляя обо всем подряд, — не сдаваться, искать выход, у них получится, они же Дескари победили! — то извергая проклятия и угрозы всем инквизиторам Мендева. Бесполезно, благодушно отвечал Дейран, напившись перед тем зелий, и почти равнодушно наблюдал за тем, как из неплаксивых ее синих глаз текут злые слезы; потом она уходила, и действие зелий заканчивалось, и он обхватывал пальцами виски так, что еще немного — и голова бы лопнула, как гнилой переспевший арбуз, и, о, как же это было бы хорошо — навсегда забыть искаженное от боли, которой он ей причинил, посеревшее, осунувшееся лицо Нелиары… Три раза он приказал ей уйти и не возвращаться. И на четвертый она не вернулась. И тогда Дейран впервые добровольно выпил все то, что принесли ему лекари. Постепенно реальность куда-то ускользала — истирались из памяти интерьеры Порога Небес, нежный, годами хранимый голос матери, кисловато-терпкий вкус рыбы из его любимого полуночного супа и прохладные ладони Нелиары; все чаще он просыпался, не сразу понимая, где находится, а когда понимал, то заставлял себя заснуть снова, потому что — зачем? Теперь ему было все легче и легче. Отстриженные почти под корень волосы делали голову невесомой, и он со смутным удивлением иногда вспоминал, что когда-то хотел удавиться ими, потому что все острое и тяжелое у него забрали; никто не хочет его смерти, мягко объясняли ему, ведь это было бы бесчеловечно… Дейран кивал и улыбался. Он теперь вообще улыбался куда чаще, чем раньше. — А я вчера видела Нэл, — Уголек болтает обожженными ногами, сидя на низком подоконнике. — Она с главным дядькой-жрецом говорила. Сказала, мол, заставит их тебя выпустить… — Зачем? — безмятежно говорит Дейран, блуждая взглядом по выбеленным стенам камеры. — Мне тут хорошо. И это правда. Ему хорошо. И он смеется от радости — громче, громче и громче, пока смех не переходит в крик. *** И лишь тогда — просыпается. Нелиара всегда просыпается раньше и шепчет бессмысленные, но утешающие слова; постепенно бьющий его холодный озноб проходит, и он осознает, что все это — запахи роз из сада, падающие на пол косые лунные лучи и цокающие вдалеке ночные цикады — настоящие. Летр Бросок Ястреба поверил им, и лишь иногда надоедливо наносит визиты, но, в целом, не скрывает, что у него полно куда более важных дел и задач, чем надзор за графом Арендеем. Мир слишком тяжело восстанавливается после Мировой Язвы, и до них с Нелиарой никому нет дела, и их это более чем устраивает. Жизнь… штука сложная, и Дейран пока лишь учится жить ее заново, но все не так тяжело, когда рядом есть те, кто тебе небезразличен. Вольжиф. Ланн. Уголек. Нелиара… Иногда его все еще мучают кошмары, но с восходом солнца они испаряются, словно туман; а до восхода ему помогают дожить Нелиара и его собственное упрямство. Они испаряются, и до следующей безлунной зимней ночи ему не будут сниться ни злые, полные горя синие глаза, ни чужие отрезанные головы, ни выбеленные стены лечебницы. Он верит, что однажды они перестанут сниться вовсе. А если даже и нет, то, во всяком случае, у него есть реальность, а она ценнее и дороже. И пока у него есть реальность с Нелиарой, лунными лучами и запахом роз, никакие кошмары не будут иметь над ним власти.