Я тебя тоже. Ненавижу

      Раньше Люмин не смела подозревать, как сильно возненавидит рыжий цвет. В сочетании с синей глубиной. Втягивающей в себя настолько неосознанно, что рискнув нырнуть один ничтожный раз в просторы моря его глаз — не заметишь, как захлебнёшься и пойдешь ко дну без права на спасение. Когда-то Люмин и подозревать не могла, что миниатюрные, почти незаметные веснушки могут выглядеть так раздражающе, но вместе с этим и ненавистно-притягательно, что коснувшись облачным взглядом поцелованного солнцем лица Тартальи — в какое чёртово мгновение — совсем не поймешь, что снова пошёл по пути риска. Пока тернистая тропа не приведёт тебя к обрыву.       Чайльд.       Предвестник Фатуи.       Аякс.       Она ненавидит его всей своей сущностью.       Особенно, когда алые следы мужской взаимной ненависти отпечатываются на бледной коже яркими разводами. На шее. На острых ключицах. На предплечьях. Везде, где ловкие губы Тартальи касались её тела. Так желанно, охотно и с нетерпением — словно вкушал, впитывал в себя и наслаждался проплывающими минутами их близости. Всегда грубой близости, подчёркнутой ненормальными укусами, быстрыми толчками и сцепленными запястьями.       О, как Люмин его ненавидит.       И эта ненависть — ядовитая, скалящая зубы, царапающая когтями, лишь подталкивает Люмин отчаянно схватиться за рыжие пряди коротких волос Предвестника, чтобы — о, Бездна — запутаться в них пальцами, запоминая их мягкость, шелковистость; чтобы бросить новый вызов — поцеловать жадно, до последнего вздоха; чтобы оставить новые полосы, источающие злость, страсти на его торсе, и чтобы вновь с разбега прыгнуть в морской омут его глаз. И чувствовать, ощущать, испытывать, слышать мужское рычание, граничащее с томным стоном удовольствия, когда Люмин доминирует, занимает лидирующую позицию и наносит поражающие удары, повторяя имя её ненависти.       — Ты стала моим тайфуном, — сквозь пелену эйфории слышит голос Чайльда, закатывает глаза и соглашается.       Потому что он стал её цунами.       Затопляющим.       Убивающим.       — Я всё ещё ненавижу тебя, — хриплый смешок Тартальи режет по сердцу. Как и его незамедлительный ответ:       — Я тебя тоже.       Он вызвал внутри неё привыкание. Такое, от которого ни одним заклятием не избавишься. По ощущениям — вонзённые в грудную клетку с дальнего расстояния кинжалы, с протяжным свистом режущие воздух. На деле — также. И больнее. Потому что вместо кинжала в неё летит водяная стрела, отбросить которую она успевает в последний миг, отражая атаку завывающим загробную мелодию вихрем. И Тарталья улыбается. Сначала уголками вдоль и поперёк изученных ею губ, а затем настоящим оскалом самодовольства, смешанное с лукавым блеском морских омутов. Люмин захлёбывается, задыхается, когда он на неё так смотрит. С вожделением. И с победой.       Но на самом деле Чайльд всегда проигрывает.       И всегда молчит об этом.       Он просто подходит к ней ближе каждый раз, когда их поединок заканчивается, теряя сопернический смысл.       Просто касается её изувеченных в порыве бою ладоней.       И стирает с них кровь.