Записки на полях

      Вода была холодной и обжигающей, солёным грубым потоком заливала желудок и лёгкие, в горле саднило, глаза щипало и затягивало отвратной пеленой. Всё тело сковывало адской болью, и Минцзюэ чувствовал, как его покидает рассудок и жизнь.       Он любил жизнь, и сдаваться сразу не посмел бы, потому долго и упорно пытался выплыть, скинуть с себя тяжёлые одежды, но волны раз за разом накрывали его с головой, с силой вгоняя, как нож в масло, обратно в морские недра, прибивая обломками корабля — от каждого удара в голове гудело, даже если уши болезненно заложило, и цепляя тонущими канатами и обрывками парусов за ноги.       Силы покинули резко, как рвётся тетива на луке, до крови раздирая пальцы в кровь, деревянными плечами ударяя по локтям. Ноги и руки онемели, было холодно и вязко, и его стремительно тянуло ко дну. Сейчас Минцзюэ напоминал тряпичную куклу — руки выворачивало течением, его всего опутали палубные канаты, с каждым ударом волны то поднимавшиеся, то уходящие под воду, и если бы Бог Морей захотел, мог бы управлять им, как марионеткой.       Последнее, что мужчина чувствует — это резкое движение, последнее, что видит — белое пятно. Нега и болезненная тьма морских пучин словно бы поглотила его, закрутив в водовороте.

***

      «Пожалуйста, очнись», — первое, что он может различить. Ледяные касания к щекам и шее, влажный песок под руками, солёная жажда. Рассудок отказывается возвращаться. Ему чудится, или играет музыка? Как будто ветер поёт и волны шумят.       «Сколько он без сознания?»       «Уже третий день. Но сердце бьётся, дыхание ровное, он будет в порядке.»       Голоса достигают слуха, словно сквозь пелену. Его руку кто-то поднимает, касания на запястье почти не ощущаются. Горечь во рту сильнее жажды, и из горла вырывается хриплый кашель — кажется, вот-вот выплюнет лёгкие, если от них хоть что-то осталось.       «Брат!»       Хуайсан? Его голос Минцзюэ узнаёт наверняка. Младший брат рыдает, кричит и требует, чтобы ему помогли. Минцзюэ не хочет приходить в себя, потому что даже так у него безумно болит голова. Они слишком часто ссорились до этого грёбаного плавания. И всё же, стоя у штурвала корабля в момент крушения, тщетно стараясь отвести судно, попавшее в шторм, от скал, он думал о том, что младший брат останется один.       А сейчас, слыша рыдания Хуайсана, понимал, что и он ему не безразличен.       «Капитан, очнитесь!»       Так и хочется рявкнуть: «Заткнись, матрос», и всё же он едва-едва может пошевелиться, не то что заговорить.       «И как море его пощадило?»       Он сам не знает. И не уверен, что хочет знать.

***

— Да-гэ, ты в порядке? — Хуайсан устраивается под боком, нервно обмахивая лицо веером. Минцзюэ дышит ровно и тяжело, вытаскивая сети с рыбой на берег. — Ты почти не говоришь. И в море больше не выходил. — М, — хмурясь, кивает Минцзюэ. — Я в порядке.       Рыбу из сетей он скидывает в плетёную сумку. Часть засушить, часть приготовить, часть продать. Хуайсан справляется со своей работой, навещает его раз в неделю. Быт стал привычным. Море манило и ужасало. Он чуть не умер. Чуть не оставил брата одного, совсем одного на всём белом свете. Он не был трусом, но найти в себе силы рискнуть так ещё раз.       Хуайсан обнимает его, и Минцзюэ почти удивлён, что брат не корчится от запаха соли и рыбы. И всё же он замечает за камнями белый отблеск, прежде чем обнять А-Сана в ответ. — Я уезжаю с Вэй-сюном и Цзян-сюном, на пару недель… Я приду! Обязательно! Сразу, как вернусь, к тебе! — Не беспокойся. И береги себя.       Белоснежный ажурный хвост взметнулся в воздух и исчез в пучине вод.       Дни тянутся медленно. Рыбалка. Поход на рынок. Обсуждение торговых маршрутов. Изо дня в день одно и то же, и от этого кажется, что он сходит с ума.       И чувство это крепнет, когда он из раза в раз осознаёт, что не один в гавани: думал, вор или заблудший ребёнок. Когда понял, что нет, лишь крепче уверился, что напоминает безумца-отшельника. — Бред какой-то, — ворчит мужчина, сворачивая сети, распутывая узлы. Ещё немного, и вернётся Хуайсан. Ещё неделя, и корабль торговой компании отправится в путь. Возможно, стоило поплыть с ними.       Со стороны камней послышался плеск. Минцзюэ нахмурился, оставляя сеть в покое и резко оборачиваясь.       На него смотрели два больших карих глаза. Распущенные чёрные волосы скрывались под водой, скрывая тонкое, бледное тело. Мужчина с ужасом понимает, что человек в воде совершенно обнажённый. Минцзюэ снимает с себя рубашку, кидаясь в воду. Незнакомец, кажется, улыбается, выходя навстречу и доверчиво устраиваясь в его руках. — Как тебя зовут, чудо? — спрашивает он, когда они сидят в доме. Гость смотрит на всё таким неверящим взглядом, бегая за хозяином хвостиком. В руках он упорно держит флейту, и Минцзюэ почти уверен, что его ограбили и скинули с борта. Молодой человек чуть прикусывает губу, мнётся с ноги на ногу. Открывает рот, тихо мычит, и снова закрывает. — Не умеешь говорить? А писать? — На кисти тот смотрит с толикой страха. — Что ты вообще можешь?       Тот мнётся с ноги на ногу, неловко и неуверенно, и подносит флейту к губам.       Минцзюэ кажется, что он знает эту мелодию.