Записки на полях

      Усянь смотрит на старшего брата своего мужа с подозрением, склоняет голову в приветственном поклоне. Сичэнь улыбается и выставляет руку перед собой, мешая ему опуститься ниже. Выглядит таким мягким и умиротворённым, и кажется — всё в порядке. Лишь глаза сияют неподдельной бездной равнодушия, и Ванцзи выглядит обеспокоенным. Тревоги Лань Чжаня Вэй Ин научился принимать, как свои, и чувствовал: не всё хорошо. В Цзеу-цзюне что-то сломалось, и восстановить это невозможно.       Из уединения он вышел совсем недавно, а казалось, что прошла вечность. Время в Облачных Глубинах всегда текло медленно, а в присутствии главы ордена и вовсе, кажется, замерло. — Брат, — прерывает их молчание Ванцзи, выходит вперёд и почти тянет руки вперёд для объятий. Усянь видит — он хочет этого! Но не лишь сжимает руки в кулаки, улавливая мимолётное недовольство на лице старшего брата. — С возвращением. Рад видеть тебя в добром здравии. — И я, Ванцзи, рад, — Звучит неискренне, и Усянь набирает в рот воздух, чтобы возмутиться. Сичэнь его опережает, практически перебивает, и смотрит так холодно-холодно, что дрожь под кожей пробегает: — Господин Вэй освоился в Гусу? — Да, — вместо недовольства, удивлённо выдаёт он. Может, не всё так плохо? — Учитель Лань мной недоволен, видите ли, правила нарушаю, но я не так плох, как ему кажется!       Он честно пытается разрядить обстановку. Он пытается. Но не выходит. — Вы ещё хуже, — Улыбаясь нежной, спокойной улыбкой, произносит собеседник, и Ванцзи смотрит на него с болью во взгляде, а Усянь не уверен, что не ослышался. — Прошу, наслаждайтесь обществом друг друга, я оставлю вас.       Сичэнь уходит. Вечером в покои супругов Лань и Вэй является делегация из адептов ордена и выносит все наработки Усяня. «Приказ главы, — переминаясь с ноги на ногу, словно это отговорка, и говорить вообще не хочется, объясняется Лань Цзинъи, — Все трактаты о тёмном пути, все талисманы и начертания будут храниться в новом крыле библиотеки». Усянь кивает — понимает, что тёмное заклинательство не в почёте в заклинательском мире; понимает, что это, возможно, необходимая мера, способ показать, что даже если Вэй Усянь и муж Ханьгуан-цзюня, тёмное искусство не поглотило Гусу Лань. Даже после событий с Цзинь Гуанъяо, раскрытием всех карт, привечать старейшину Илин никто — кроме, разве что, Не Хуайсана, — не собирался.       Усянь крутит в голове сотни, тысячи разных теорий, но не смеет перечить. Он здесь не гость и не хозяин, и своим поступком может подставить супруга.       Но с тех пор он проводит в библиотеке всё больше времени, перечитывает старые трактаты и наблюдает. Видит — в секретной библиотеке и новом крыле всегда один и тот же гость.       И он почти уверен, что Сичэнь знает, что за ним наблюдают. — Цзеу-цзюнь, — обращается он к главе Лань, когда терпения и выдержки уже не хватает. — Что вы здесь делаете? — Ищу, — отвечает мужчина, и в холодных, безразличных глазах мелькает кроткая, злая ярость. — Что же? — Способ облегчить боль.       Усянь поджимает губы, смотрит на него с толикой непонимания. — Я могу вам помочь? — Глава Лань отрывается от древнего трактата слишком резко. Выглядит, как кукла, которую дёрнули за нити. — Вы ищете что-то связанное с тёмными техниками, так ведь? Хотите кого-то воскресить?       Лань Хуань встаёт с насиженного места и, сверкая злобным, действительно ненавидящим взглядом, выходит прочь.       В голове внезапно всё прояснилось, и тихим звоном стекла разум захватила одна мысль, буйная и болезненная: «Что его так ранило?»       

***

      «Я люблю тебя», — болезненно громко бьётся в мыслях единственная фраза, которую хочется сказать человеку, но нет сил говорить его неразумному трупу. Сичэнь касается потемневшей холодной плоти, гладит швы на шее, и чувствует в себе лишь адскую боль. События в храме Гуаньинь ранили не его тело, но душу.       Он помнит, как лишился дара речи. Помнит, как с трудом, через рвущиеся канаты сдержанности и умиротворения, попытался заговорить с Хуайсаном, и помнит, с какой ненавистью он смотрел в ответ.       Сичэнь и сам себя ненавидел: он был ничуть не лучше Мэн Яо.       Взгляд коротко касается другого гроба, закрытого и опечатанного. «Я тебя ненавижу», — вот, что он действительно хочет сказать тому, кого навсегда похоронил под талисманами удержания души. Чтобы та, и без того гнилая, разлагалась вместе с телом.       «Что с тобой стало, Сичэнь?» — Тебя больше нет, — тихо, слезливо, перебарывая жжение слёз на глазах, отвечает пустоте Лань Хуань. — Пока ещё нет.       «Я всегда с тобой. Ты не можешь забыть. Отпустить. И пока ты слаб, я буду рядом.»       На плечи словно взаправду опускаются крепкие ладони, что-то ласково утыкается в шею, и Сичэнь закрывает глаза. Этот человек мёртв много лет. Его тело лежит прямо перед ним. Он не хочет быть сильным. — Ты ненавидишь меня? — «Я люблю тебя». — Я так изменился. — «Ты винишь себя». — Потому что я виноват. Ты погиб, — Сичэнь всхлипывает, снова касается ледяной, одеревеневшей щеки трупа. На губах — незаживающие следы от толстой иглы, если поднять тяжёлые веки — не будет ничего, кроме закатившихся, синевато-серых белков. — Ты погиб из-за меня. Ты всегда, всегда был прав. Нельзя было ему верить. Нельзя было выдавать техники ордена. Нельзя…       Фантом медленно растворяется в воздухе, исчезает тёплое чувство чужой близости. Сичэнь достаёт сяо. Ему кажется, что на этот раз всё получится.       У него получится, и Минцзюэ снова откроет глаза, и вместо мертвецкого взгляда он снова увидит живой, человеческий.

***

      Усянь хмурится. Ванцзи молча берёт его за руку, чувствуя, что не всё хорошо. В храме Гуаньинь что-то изменилось, и он тоже это чувствовал. — Нет той злобы, что была раньше, — говорит Вэй Ин, осматриваясь по сторонам. Обломки храма разгребли, и на месте захоронения Чифэн-цзюня и Ляньфан-цзюня поставили надгробие, которое должно было упокоить их души, и всё же избавиться от всех последствий их посмертного противостояния не смогли даже старейшины Лань, игравшие очищающие мелодии на каждый праздник духов. — Это так странно, Лань Чжань, так… неправильно. — Мгм, — коротко отзывается его спутник, подходит ближе к надгробию, отрешённо всматривается в иероглифы имён покоящихся под ним людей. Вспоминает, что было два года назад. Они сыграли в этой войне свои роли, и наконец могли сойти со сцены. — Что ты хочешь сделать? — Потревожить могилу, — с нервным смешком, отозвался Усянь, поднося Чэньцин к губам. — Точнее, души тех, кто в ней лежит.       Но никто не отозвался. Даже когда к тёмной мелодии призыва добавилось плавное звучание «Расспроса».

***

      Снова жить было странно и холодно, словно всё не так, как было предписано судьбой. Души уходят на перерождение, а не возвращаются в своё прежнее тело, мёртвое не оживает так просто, и тем более не было случаев, когда умерший осознавал себя в послесмертии без вмешательства проклятых талисманов. Но он ожил. Чудесным и совершенно неописуемым образом ожил — словно просто проснулся, и это было неправильно.       Неправильно, но он всегда знал, что душой он не покинет этот мир, пока его не забудут. Не сможет бросить тех, кому он нужен. Брат отпустил: смирился, принял свою судьбу, и смог вырваться из оков горя, призвав к правосудию виновника своих страданий. Лань Хуань отпустить не смог.       Первой эмоцией после холодного первого вдоха стала злость: он снова жив. В третий раз. Второй раз пришёл в этот мир не так, как положено. Клокочущее в душе негодование, смешанное с яростью и злобой, билось и пульсировало по всему телу столь же гулко, как стучало тяжёлое сердце в груди.       Ему дадут умереть наконец или нет? — нет, понимает он, и сдерживает свою ярость, как когда-то давно старался сдержаться от того, чтобы снести голову Мэн Ян: белое пятно перед ним падает на колени и воет, как горный ветер в хребтах.       Минцзюэ смотрит на мир в чёрно-белых тонах. Мрачно. Холодно. Зло.       Когда Сичэнь, рыдающий от боли и счастья, улыбающийся, как безумец, впервые касается его, хочется отодвинуться от его тепла. В груди не стучало, а хлюпало, болезненно и противно, сердце, вены проступали через кожу чёрными полосками, и болели, словно вот-вот порвутся. Шея зудела так, что он чуть не разодрал когтями рубец и аккуратные швы срастающейся раны. Тело не слушалось. — Всё хорошо, всё теперь хорошо, — со всхлипом выдыхает ему в плечо Лань Хуань, и Минцзюэ обнимает его раньше, чем осознаёт, что происходит. Ему мерзко от самого себя. Сичэню не мерзко. Ему это нужно. — Всё хорошо…       В горле сухо и больно. Говорить сразу не получается, и он молчит. Чувствует, как тело медленно согревается, как по нему циркулирует духовная энергия, смешивающаяся с его тёмной сущностью. Странное, грубое, неправильное чувство. Он прикрывает тяжёлые веки, сосредотачивается на этом чувстве. Когда Сичэнь отстраняется, он словно бы становится неполноценным — пустым, и в голове пульсирует смутное, мерзкое осознание — это его сила. Его золотое ядро. — Сичэнь, — Голос звучит ниже и грубее прежнего. Лань Хуань улыбается, берёт его лицо в свои ладони, гладит скулы. По его щекам текут слёзы. — Что ты сделал? — Не осуждай меня, — почти молит его Сичэнь, гладит теплеющую под пальцами кожу, улыбается кротко и грустно.       Жить было хорошо, хорошо было самостоятельно распоряжаться своей жизнью. Сейчас же всё это было похоже на какую-то злую шутку если не небожителей, то судьбы. Кого угодно — лишь бы мысленно можно было проклясть. Снова восстать из мёртвых. Хорошо хоть, в здравом уме, а не бессознательным трупом, движимым лишь жаждой крови одного единственного человека. Человека, отнявшего слишком многое.       Но самому отнять столь значимое у самого близкого некогда человека. — Не осуждаю, — соглашается, скрывая свои истинные помыслы, Минцзюэ, заставляя болезненно ноющие руки подняться на уровень чужих рук, чтобы накрыть ладони своими. Хочет нахмуриться, но не может, мышцы на лице онемели. Внутри бурлит негодование: Сичэнь снова, снова, жертвует собой. Не может отпустить и смириться, и всего себя отдаст, лишь бы вернуть, как было. Он даже обратился к тёмному пути. Он держит Лань Хуаня за руки и чувствует в нём тёмную ци. То же зло, что наравне с чужой светлой энергией циркулировала по его собственным венам. Ту же, но другую. — Кто? — А-Цзюэ, — шепчет Сичэнь, лелейно гладит его по щекам, и внутри бурлит что-то ещё более злое. Ревностно-злое. Агрессия гасится лишь этими касаниями, и бывший глава Не спускает ладони с чужих рук на талию, держит крепко. — Всё хорошо. Твоё ядро исчезло, расформировалось… тёмная ци его уничтожила. Это было нужно. Или я бы не вернул тебя, — Он оправдывается, блестит слезящимися глазами, и тянется ближе. Золотое ядро — источник бессмертия и оружие. Он намеренно, специально лишил себя этого. Минцзюэ решает, что сам станет его оружием, когда Лань Хуань касается губами его. — Только Вэнь Цин знала, как провести такую операцию… Мне это был нужно.       Только сейчас Минцзюэ замечает тихий звон цепей и хриплое дыхание, улавливаемое более чутким, чем у живых, слухом. Всё это быстро перебивается громким стуком сердца.

***

— Лань Чжань, мне кажется, твой брат… не в себе.       Ванцзи смотрит грустно и болезненно, словно чувствует свою вину. Сичэнь почти умер тогда, два года назад; тогда он хотел умереть.       И он ничего не сделал, чтобы ему помочь, поглощённый захлестнувшими его чувствами. Усянь говорил о любви, Ванцзи говорил с ним; а Лань Хуань умирал, хватаясь за рукава дяди и стараясь вернуть себе голос.       Он бросил брата дважды: первый раз, когда покинул Гусу, преследуя хаос и истребляя нечисть, оставив наедине с утратой лучшего друга и близкого человека; второй раз — когда забылся в собственном счастье.       Сичэнь был его опорой, когда Вэй Ин умер.       Спустя много лет они поменялись местами, но Лань Чжань опоздал; спустя пару дней, когда он честно старался быть рядом, брат ушёл в уединение. — Мгм, — соглашается с мужем Ванцзи, хмурится. — Что будем делать? — Искать причину.       Спустя пару суток причину они найдут, и Ванцзи едва не лишится супруга второй раз. Брат и слова не скажет: лишь улыбнётся. Минцзюэ он тоже терял дважды.       «Ты — худшее, что произошло с моим братом, — повторяет сказанную однажды фразу Сичэнь, обнимая Минцзюэ за плечи. — Но он любит тебя. Только поэтому ты ещё жив».       Живой мертвец, сжимающий глотку слишком дерзко высказавшегося в адрес главы Лань, расслабляется, и выглядит чуть больше похожим на человека, когда чёрные вены втягиваются в кожу, и та снова наливается почти здоровым цветом. Он одним жестом откидывает в сторону руку Ванцзи, при всём желании не сумевшего сдержать мощь и ярость воскресшего заклинателя. Его почти не отличить от человека. Цзеу-цзюнь превзошёл самого Старейшину Илин, и гордился этим. Его любовь заслуживала человечного тела. Светлые и тёмные техники в сочетании давали потрясающий результат.       Лань Ванцзи боится, что виноват в безумии и жестокости их обоих, некогда благонравных и справедливых, больше, чем Мэн Яо.