Звезда Аделаида

      Бар встретил Аделаиду воссозданной атмосферой Советского Союза и приглушённым бормотанием старых фильмов. Телевизор над проходом к барной стойке периодически показывал новости, но Аделаида не обратила на них внимания, а просто притулилась за угловым столиком. Подальше от других людей ― пятничным вечером в баре с говорящим названием яблоку негде было упасть, но так, чтобы одновременно оставаться со всеми. Потому что стоило ей перестать слышать человеческие голоса и звуки праздничных маршей, как другие мысли холодными тёмными потоками, точно талые воды ледников, начинали струиться по израненному сознанию.       Она заказала себе уже ставший привычным виски с колой и тихонечко подлила в бокал водку. Аделаида знала, что завтра в мастерской ей поплохеет, руки будут трястись, а на холсте получатся дрожащие изломанные линии. Но ей было всё равно. Заказчик попался непривередливый и совершенно не разбирающийся в живописи. А на любую стороннюю претензию всегда можно было ответить словами преподавателя из художественного колледжа: «Вы ничего не понимаете, это постмодернизм!»       Эти слова стали для Аделаиды девизом по жизни. Они выручали всегда. Но не теперь, когда картины выходили в серо-чёрных тонах, а покрасневшие от выпивки и недосыпа глаза Аделаида подводила по утрам углём.       Чёрные дорожки, точно разломы на снежнике, и сейчас перечёркивали щёки, бледные от постоянного торчания в мастерской. Аделаида усмехнулась, будто всхлипнула, и осторожно отпила из бокала. Кола почти скрыла вкус виски, но водочная горечь уколола язык, проникла в кровь, пробуждая воспоминания, которые хотелось бы похоронить под слоем снега и угля.       Те немногие, кто был в курсе, мягко намекали, что уже пора перестать горевать. Отпустить, постараться забыть. Но как Аделаида могла забыть, если каждую пятницу приходила в бар, садилась за один и тот же столик, мистическим образом остававшийся свободным, и принималась в сотый раз прокручивать в голове самые болезненные и приятные воспоминания.       Ей едва исполнился двадцать один год, когда после выпуска из колледжа она осталась один на один с пониманием, что за успех придётся побороться. Аделаида бралась за любые заказы, часами, до боли в ногах и солнечного удара, выстаивала в городском парке, где рисовала портреты посетителей. Даже подрабатывала аниматором на детских утренниках, гримируя лица ребятне. Она могла бы податься рисовать эскизы для ювелиров, но все лакомые места оказались заняты. И покорять большие города Аделаиде было не на что. А сердце подсказывало, что удача вот-вот настигнет её.       И Аделаида оказалась права. Вот только вместе с удачей пришла любовь. Такая, что зажмёшь другу, но не пожелаешь врагу.       Кафедра гляциологии ― странной, казалось, никому не нужной науки по изучению ледников, ― местного университета задумала написать книгу о леднике на Алтае, и им кровь из носу требовался иллюстратор. Аделаида не знала, как на неё вышли, но когда предложили, пусть и не Бог весть какие деньги, она, не раздумывая, согласилась.       Оставалось маленькое условие: рисунки необходимо обговорить и предоставить в бумажном виде главному автору книги. Но Аделаида и на это подписалась. Ей ни о чём не говорило имя Тимофея Юрьевича Перова, но когда увидела его фотографию на стенде, то почувствовала лёгкий укол волнения. Ничего особенного, но Аделаида не могла выбросить Перова из головы, пока торопилась на встречу в тематический бар «Союз».       ― Какое необычное у вас имя ― Аделаида, ― произнёс Перов, едва она присела за столик и положила перед собой папку с эскизами. ― Это творческий псевдоним?       ― Меня так назвал папа. ― Аделаида помнила, как отец, пока был жив, гордился именем дочери. ― Он говорил, что в честь звезды. Но я не нашла такую в атласе.       ― У Бориса Гребенщикова есть песня «Звезда Аделаида». ― Перов по-доброму смотрел на неё, а она чувствовала себя круглой дурой. Он улыбнулся, его губы пошли на излом, словно трещина по льду, и Аделаида осторожно подвинула ему эскизы.       ― Я не слышала эту песню. ― Аделаида опустила взгляд, пока Перов изучал её рисунки. И не знала, куда деть руки. В который раз перевязала волосы в пучок. Получилось ещё хуже, чем было, но сейчас критике подвергались её рисунки, и на волосы ― наплевать.       ― Неплохо. ― Перов повернул раскрытую папку, чтобы Аделаида увидела, какие рисунки он выбрал. ― Даже очень неплохо. Вы явно никогда не были в горах, а тем более на ледниках, но немного работ с картами и фотографиями, и всё получится. У вас талант, Аделаида. ― Никогда ещё собственное имя не звучало для неё таким летящим, чуть надломленным речитативом. ― Где вы научились рисовать холод? Потому что так зябко бывает на алтайских ледниках в середине сентября, когда осыпи схватывает мороз.       Она не знала, что ему ответить, просто смотрела на далёкие горы Алтая, которые тщательно срисовывала с фотографий. Но всё равно добавила что-то от себя. Неуловимо, на уровне эмоций, но Перов сумел разглядеть это с первого раза. Странный человек.       А потом они встретились ещё раз. И ещё. А на третий Аделаида поняла, что влюбилась. Как дура отдала сердце двинутому на забытых всеми богами ледниках человеку, старше неё на двадцать шесть лет.       В его глазах, чёрных, как весенняя земля или северная ночь, можно было утонуть. Рядом с Тимофеем Аделаида сама себе казалась серой мышкой. Высокой, тощей, нескладной, с вечным пучком то синих, то сиреневых, то розовых волос на голове и огромными голубыми глазами.       На каждую встречу она хотела бы собираться тщательно, но постоянно засиживалась до поздней ночи в мастерской. Старательно иллюстрировала отступание снежников, прорисовывала с особой тщательностью разломы на горных склонах и реконструировала могучие ледяные щиты, сковывавшие родной край, когда по земле ещё бродили мамонты и шерстистые носороги.       — Ты пишешь картины, а не рисуешь иллюстрации, — всегда говорил Тимофей, когда смотрел наброски. Теперь уже не всегда в баре, в мастерской тоже.       — Я стараюсь показать лёд таким, каким его видишь ты. — Как-то незаметно они перешли на непринуждённое общение, и Аделаида всегда волновалась, едва завидев в переулке силуэт Тимофея. Её бросало в жар всякий раз, когда он пожимал ей руку или брал у неё полную ягодного чая кружку с надколотым краем. Щёки вспыхивали обжигающем румянцем, и Аделаида отворачивалась, украдкой поглядывая на Тимофея в расписанное гжелью зеркало.       — Я не бывала нигде, дальше бора на левом берегу, — вдруг произнесла неожиданно для самой себя Аделаида. Когда они встречались с Тимофеем, говорил в основном он, а она только слушала, представляя в воображении фантастические на грани ирреальности пейзажи далёких гор необъятной родины. — Только ездила в другие города на областные и федеральные этапы конкурсов. Я рисую природу для твоей книги, но я никогда её не видела.       — Ты её чувствуешь, это главное. — Тимофей смотрел на неё, и Аделаида рискнула подсесть чуточку ближе. Так, что невольно коснулась коленкой его бедра. Едва не задохнулась от нахлынувших эмоций, но не отодвинулась. А Тимофей, казалось, ничего не заметил. Только взгляд его потеплел, будто солнечный луч озарил глубокое озеро. — Всюду бывать вовсе не обязательно. Достаточно чувствовать.       Адеалиде хотелось спросить, что же такое главное чувствовать, но Тимофей протянул руку и осторожно коснулся её щеки.       — Уголь. — Он стёр смазанный след и задумчиво поглядел на свои испачканные пальцы.       ― Ветер, туман и снег, мы одни в этом доме. Не бойся стука в окно ― это ко мне. Это северный ветер, мы у него в ладонях, — негромко пропел Тимофей и улыбнулся. — Ты умеешь рисовать этот самый ветер.       Аделаида как сейчас помнила их первый поцелуй, ощущала его прикосновением севера на губах. Она тогда опоздала на встречу и, заворачивая за угол дома, едва не оглохла от биения собственного растревоженного сердца. Аделаида не могла объяснить, но ещё до того, как к ней вынырнула тень, она поняла, что бояться нечего. Просто встала, как вкопанная, придерживая папки онемевшими руками, и ждала, когда Тимофей осторожно подойдёт к ней, заберёт рисунки и поцелует. Они были почти одного роста, и Аделаида подалась вперёд, обвивая шею Тимофея руками и чувствуя ладонями удары его сердца. Словно украла несколько, забрала в качестве платы за рисунки и собственное чувство.       Она перебирала замёрзшими пальцами его отросшие волосы, уже почти прикрывавшие шею. Шептала бессвязные нежные слова в губы и целовала в ответ. Всё было забыто, горы, лёд и рисунки, остались только тьма, потоки горячей крови в жилах и руки Тимофея, гладившие и обнимавшие её. Он целовал её осторожно и медленно, с каждым прикосновением углубляя поцелуй, оставляя влажные дорожки от прикосновений губ на её щеках и шее. И в этот миг Аделаиде не хотелось ничего. Только навечно остаться с ним. Чтобы он не принадлежал никому. Даже ей.       Они переспали после Нового Года в самый канун Рождества. Аделаида не была особо опытной: у неё в колледже был парень, но секс с ним выдавался крайне неудачным, да Аделаиде сильно и не хотелось. Она попробовала, ей не понравилось. Можно и порисовать побольше.       Но с Тимофеем так не было. И не могло быть. Аделаида постанывала и млела, пока он, попросив её перевернуться на живот, разминал ей спину и плечи. Очерчивал каждый контур, каждую мышцу. Прикасался шершавыми от альпинистского снаряжения и студёной воды ладонями так нежно, что Аделаида комкала в пальцах простыни и с трепетом представляла, что ждёт её дальше.       Ей было хорошо. Так, что порой становилось трудно дышать, особенно когда она повернулась, и Тимофей принялся целовать её. Она старалась отвечать ему, как могла, но нега накрывала, отключая мысли и заполняя всё тело. После долгого перерыва Аделаиде не было больно, скорее, непривычно, но Тимофей был с ней предельно нежен, так, что не хватало воздуха, а сердце билось едва ли не на кончиках пальцев. Аделаида лежала, положив ладонь на щёку Тимофея, и ощущала под пальцами колючую щетину. Всё в нём было светлым, кроме глаз. Так, точно в них собрались все горные ночи и духи непокорённых вершин. И как она раньше была без него?       Аделаида знала, что у Тимофея непростые отношения с женой. Они много лет жили раздельно, и это не было очередной сказочкой для того, чтобы держать любовницу на коротком поводке. Жена Тимофея была доктором археологии, полгода проводила на раскопках в Колхиде, их общий сын пошёл по стопам матери. Тимофей иногда шутил, что раз ледники не нужны даже сыну гляциолога, то, наверное, пора бросить это гиблое дело. Но Аделаида видела, что Тимофею на самом деле печально.       К лету иллюстрации были готовы. Доделывая всё, Аделаида боялась не уложиться в дедлайн, но теперь неслась в университет с полным комплектом рисунков. Она сделала всё, что от неё требовалось по контракту, и даже больше. И когда Аделаида влетела на кафедру, поздоровавшись с коллегами Тимофея, то застала его за сбором проходных рюкзаков.       — Вот, Аделаида, ледники Алтая ждут меня. — Он поглядел на неё, и она поёжилась: никогда ещё у Тимофея не было такого холодного взгляда. Словно это был не он, и льды гор уже начали заползать в его сердце. — Я уезжаю до сентября. — И, помолчав, добавил: — Вчера суд развёл нас. Молоденький судья нарабатывал себе часы, так бы уложились в одно слушание. Но я его не осуждаю.       Аделаида застыла, потеряв дар речи. Увесистая папка с рисунками оттягивала руки, но ей было всё равно. Она не знала, радоваться или огорчаться. С одной стороны — Тимофей теперь по-настоящему свободен. И, быть может, они смогут остаться вместе. Но ведь он ей ничего не сказал про развод. Не поделился. Не хотел сглазить? У учёных такое встречается. Или не посчитал нужным сообщить?       — Рисунки готовы, — только и смогла выдавить Аделаида. — Будешь смотреть? — Она так привыкла за долгие месяцы, что Тимофей изучает иллюстрации, что не представляла их встречи без этого маленького ритуала. Аделаиде казалось, что по огромному леднику пошла трещина, и она сейчас сорвётся вниз.       — Я знаю, что ты отрисовала всё прекрасно, — улыбнулся Тимофей и поставил на стол газовую плитку. — Знаешь, когда процент содержания кислорода в воздухе падает, даже спички не зажигаются, не то, что газ.       «К чему он это говорит? Неужели ему не хватает кислорода со мной?»       Аделаида чувствовала себя так, будто её окатили холодной водой. Где-то глубоко она понимала, что происходящее и её поведение, реакция на слова Тимофея — глупо, но ничего не могла с собой поделать.       — Ты вернёшься ко мне? — негромко спросила Аделаида. — Ты же был со мной не только из-за рисунков?       — Аделаида, меня уже зовут горы. — Тимофей подошёл к ней и, забрав папку с рисунками, взял за руки. — Я никогда и никому не могу обещать, что вернусь. Мы падаем в трещины, можем попасть под лавину. А ещё свихнуться от осознания собственной ненужности. Вот такой я фаталист. — Он поцеловал напряжённые пальцы Аделаиды.       — Лучше бы ты не принадлежал никому, чем вот так — горам, — прошептала она.       — Как и ты принадлежишь рисункам.       Они говорили ещё о чём-то и потом целовались, но для Аделаиды те прикосновения остались пропитаны солёной горечью. Она не думала, что отпускать в горы так сложно. Тимофей не обещал писать: на той высоте, где гляциологи стояли лагерем, не было связи. Но сказал, что даст о себе знать, как только получится.       И Аделаида поверила. Терпеливо ждала редких звонков. А потом прочитала новости.       «Группа гляциологов пропала на маршруте. Произошёл откол края самого большого ледника Северо-Алтайского хребта, в результате которого экспедиция оказалась на пути схода лавины. Лагерь учёных также уничтожен стихией».       В этот миг мир перестал существовать. Аделаида не могла ни есть, ни работать, только мелко тряслась под частые болезненные удары сердца и едва справлялась с тошнотой. Ожидание новостей убивало. Медленно, по талой капле, выдавливало из Аделаиды жизнь и уверенность.       «Шесть человек из экспедиции кафедры гляциологии найдены и спасены. Продолжаются поиски руководителя группы — доцента, доктора геолого-минералогических наук Тимофея Юрьевича Перова».       Аделаида не могла радоваться. Она не знала спасшихся, не могла сопереживать им и от этого чувствовала себя ещё более мерзко.       Она начинала понимать, что теперь его нет. Тимофей пропал, перестал принадлежать кому бы то ни было, как и пожелала Аделаида. Что-то напридумывала себе, а его слова о покорности судьбе окончательно выбили почву у неё из-под ног. Да ещё мысль, что он не поделился с ней подготовкой к разводу и его слова про кислород. И то, что он принадлежит горам. Но ведь Тимофей ― свободный человек и на самом деле не может принадлежать кому-то, а она по какому-то праву предъявляет ему претензии. Пусть и мысленно.       Это было донельзя глупо, Аделаида задыхалась от слёз и проваливалась в бездонный омут терзаний. Казалось, что лучше бы между ними не было ничего. Ведь теперь она сожалеет не просто об упущенном, а об утраченном. То, что надкусила, но так и не распробовала. И от осознания, как могло быть, Аделаиду выворачивало наизнанку, поднимая из глубин сердца всё самое сокровенное и отвратительное.       Правду говорят: бойтесь своих желаний, они имеют свойство сбываться.

***

      Прошло лето, занялась осень и начала подкрадываться зима. Аделаида продолжала ходить в бар, словно заменив так ритуал с рисунками. И сейчас она сидела, смотрела на людей и понимала, что больше не может так жить.       — Я здесь в последний раз, — прошептала Аделаида, глядя на чересчур ясный, покачивающийся мир. — Я не хочу больше страдать. Я пожелала ему не принадлежать никому. И если Алтай забрал его, значит, так тому и быть. Не твоё — не трогай, Ад-делаида.       Она хотела попросить счёт, но в этот миг какое-то движение в телевизоре заставило её замереть, а затем резко обернуться. В горле стоял комок, а от выпитого тело стало ватным и непослушным. Словно со стороны и в замедленной съёмке, Аделаида смотрела, как на экране спасатели принимали у каких-то монголов закутанного в одеяло и нелепо одетого в странную куртку человека. На заднем фоне мелькали размытые очертания гор.       Дрожащими руками Аделаида достала телефон и, не попадая по сенсору, открыла новости.       «Местными жителями был спасён гляциолог Тимофей Перов, пропавший этим летом. По всей видимости, он пересёк Алтайские горы и вышел в Монгольском Алтау. Обстоятельства уточняются».       Аделаида не знала, что думать. Миг назад она отпустила Тимофея, а теперь он нашёлся. Живой.       Прошло меньше вздоха, и у Аделаиды зазвонил телефон. И она уже знала, кто хочет связаться с ней по неизвестному номеру.       Тот, кто единственный мог петь ей:       ― И нет ни печали, ни зла, ни гордости, ни обиды. Есть только северный ветер, и он разбудит меня. Там, где взойдёт звезда, Аделаида.