Дневник памяти

Жёлто-белый цветок Pyrethri Velit закружился в искусственно созданном чайной ложкой водовороте, теряя длинные тонкие лепестки. Гарри, не дожидаясь, когда трава, напитавшись водой, осядет на дно, сделал большой глоток, почти не чувствуя вкуса. Он не любил ромашковый чай, но сейчас так же не морщась выпил бы и более мерзкий напиток: последние сутки, оставив на языке горький привкус разочарования, вымотали его до состояния, близкого к тому, что он переживал после войны. Гарри не помнил, сколько простоял на Поцелуевом мосту, как добрался до гостиницы и прощался с Александром и Мариной. Даже то, что он уже дома, Гарри понял далеко не сразу: его мутило, бросало то в жар, то в холод, перед глазами скакали разноцветные пятна, в ушах звенело и шумело, как в подземке от проходящего мимо поезда. Потом сознание резко, как по щелчку, отключилось. Очнулся он в спальне, как показали часы и новый выпуск «Ежедневного пророка» на кухонном столе, часов через двенадцать; на прикроватном столике сиротливо стоял пустой флакончик из-под зелья Сна без сновидений, и Гарри не смог бы с уверенностью сказать, как он там очутился. Всё тело болело так, словно по нему потоптался гиппогриф, от мыслей о еде желудок протестующе сжимался. Гарри напился прямо из чайника, игнорируя кружку, и, плюхнувшись на диван в гостиной, попытался привести мысли в порядок. Каждое новое путешествие оборачивалось для него всё более тяжёлыми последствиями. Если после первого он чувствовал себя нормально, не считая растерянности от неизвестно откуда взявшихся видений, то, начиная со второго, ему стало казаться, будто его пропускают через маглловскую мясорубку, и чем дальше, тем меньше были отверстия и острее ножи. Последнее путешествие взбудоражило его сильнее всего, и вовсе не потому, что в нём он просил Драко стать его мужем — после видения на Станции Аврора Скай и особенно в Тайланде это было вполне ожидаемо. И, конечно, не от того, что именно он, Гарри, первым сделал решающий шаг — гриффиндорец однажды гриффиндорец навсегда. Как ни странно, отказ Драко почти не ранил его, особенно после того, как тот объяснил причину. Даже собственное чувство вины за совершённое на шестом курсе отступило перед более страшным — признанием: оказывается, Драко был на волосок от смерти. Снова. Если бы Гарри не вернулся на восьмой курс… Если бы не сторонился всех, сбегая на берег Чёрного озера… Если бы в тот раз, дав волю своему раздражению, ушёл… Если бы, если бы, если бы!.. Он гонял эти мысли по кругу раз за разом, пока его не оглушило внезапным озарением: это всё ненастоящее! Этого никогда не было — ни их посиделок у озера, ни тайной комнаты на двоих, ни волшебного, переливающегося зелёно-розовыми волнами подарка на Рождество, ни ссоры с привкусом мертвечины и моря, ни предложения на Поцелуевом мосту, ни признания. Потому что он убил Драко Малфоя. Искромсал его грудь Сектумсемпрой, дав истечь кровью на холодном полу заброшенного туалета для девочек. Эта жестокая правда на мгновение отрезвила его. Гарри даже иррационально почувствовал облегчение, как человек, получивший наконец ответ на давно мучивший его вопрос: загадки отгаданы, сомнения разрешились, всё встало на свои места. Не нужно никуда бежать, что-то искать, кого-то звать, ждать, любить… Ему и одному хорошо, так, как нужно, как было всегда, как… правильно? Гарри вздрогнул от фантомного тычка под рёбра, вскинулся, глупо захлопав глазами, и только тогда понял, что почти скатился в зыбкий сон-полудрёму. Он сильно растёр ладонями лицо, подхватился с дивана, в несколько широких шагов достиг кухни — сделать хотя бы чашку чая или даже кофе, кажется, он натыкался на непонятно откуда взявшиеся в шкафчике кофейные зёрна — но застыл, сгорбившись над столом унылым вопросительным знаком, не в силах оторвать взгляда от любимой кружки. Как же можно никого не ждать? Не дышать с кем-то одним воздухом, не кутать в старый плед чьи-то вечно ледяные ступни, не таскать с чужой тарелки под нарочито недовольным взглядом особенно лакомые кусочки, не… не любить?.. У него ведь был этот «кто-то» — вредный, колючий, заботливый, самый лучший, самый нужный на свете. Драко? С чуткими нежными ладонями, тёплыми искорками в иронично прищуренных глазах, жадными, горячими, пахнущими кофе губами, до последней клеточки только его. Дра… Мечущийся по замку отчаявшейся серой тенью, злобно скалящийся в зеркальном отражении загнанным в угол зверем, болезненно хрупкий в белоснежной шёлковой рубашке с распускающимися по ней алыми бутонами проклятия. Д… Гарри захлебнулся мучительным стоном, зажал рот ладонью, чтобы не дать выплеснуться тому горькому, отчаянному, что рвалось наружу раздирающими горло всхлипами: «Не надо… пожалуйста…» Всё закончилось так же резко, как началось, словно кто-то окатил его ледяной водой, приведя в чувство. Гарри с трудом поднялся, кое-как доплёлся до ванной, едва успев склониться над унитазом. Когда желудок успокоился, прямо как был, не раздеваясь, встал под горячий душ: его снова колотил озноб. Однако лучше, как он надеялся, ему не стало, скорее, наоборот. Гарри даже заподозрил отравление, но проглоченный безоар облегчения не принёс, так же как и бодроперцовое. Зато неожиданно помог кофе, придав сил и ясности голове. Осторожно сжевав сэндвич, Гарри, прихватив первую попавшуюся книгу, завалился на диван, решив, что сегодня ему приключений достаточно. Через час его накрыло по-новой: навязчивые мысли, неясные образы, успокаивающий шёпот, тянущая тоска в сердце. Закончилось это, как и в прошлый раз, физическим недомоганием. Но лишь после четвёртого круга Гарри наконец сдался. Поэтому сейчас он сидел на уютной кухне четы Грейнджер-Уизли и, пытаясь сильно не кривиться, медленно помешивал ромашковый чай, думая, как начать разговор. — Гарри? Гермиона села напротив, протянув руку через стол, сжала его пальцы; голос у неё был тихий и нарочито спокойный, как если бы она говорила с Рози, когда та болела. «Я тоже болен, — напомнил себе Гарри. — Со мной теперь тоже нужно так, будто я в любой момент рассыплюсь». — Мне кажется, я схожу с ума, — хрипло и ломко сказал он. — Нет, я даже уверен, что это так — то, что происходит, нельзя назвать по-другому. — Расскажи нам, друг, ты же знаешь, мы всегда на твоей стороне. Рон, сев рядом с женой, обнял её за плечи, и Гарри, смотря на них, в который раз подумал, как ему повезло, что у него есть такие друзья. — Это началось на мой день рождения, когда ко мне пришла Нарцисса Малфой. Он рассказывал обстоятельно и долго, всё, до мельчайших деталей. Заново обустраивал тайный класс в Хогвартсе, снова влюблялся в подсвеченные Северным сиянием горы Швеции, задыхался от пропитанного смрадом разлагающихся тел солёного воздуха Пхукета, кружил по изящным мостам Петербурга. Пальцы безостановочно гладили столешницу, вспоминая то непривычно гладкие после пергамента страницы дневника из обычной маглловской бумаги, то мягкое плетение напульсника, то острые грани запонок. Вместо нежного, казавшегося сейчас пресным запаха ромашки ему чудился густой аромат кедрового леса с тонкой ноткой бергамота, преследующий его уже несколько дней. Последним штрихом в истории легли и вовсе необычные детали: пропавшие колдофото — перед поездкой в Таиланд в ожидании обратного портключа он таки заглянул в альбом, чтобы убрать снимки, и заметил, что тот наполовину пуст; аристократично красивая Д с двойной палочкой; диваны, чайники, лестницы, сахарницы и прочие разговаривающие предметы. — Я определённо схожу с ума, — повторил Гарри, когда пауза после его монолога затянулась, а друзья так и не сказали ни слова. — Думаю, мне стоит обратиться в Мунго, пока… пока ещё, наверное, можно что-то с этим сделать. — Ты не сумасшедший, Гарри, — строго одёрнула его Гермиона, резко выпрямившись. — Это другое. — Что другое, Герм?! — неожиданно рассердился Гарри. — Проклятие? Зелье? Последствие двух Авад и крестража? Что?! — Это… Только выслушай меня спокойно, Гарри. Голос Гермионы стал глухим и отстранённым — таким она, наверное, разговаривала с особо упрямыми пациентами, которых нужно было убедить соблюдать режим и принимать противные зелья, но только не с ним, не с Гарри, и это по-настоящему напугало его. Значит, всё ещё хуже, чем он думал. — Ты же знаешь, что я изучала не только магическую, но и маггловскую медицину, потому что действие некоторых проклятий в чём-то схоже с маггловскими психическими заболеваниями, и мы иногда, кстати, небезуспешно, использовали для лечения от проклятий маггловские лекарства и методы. То, что ты описал, — классический случай синдрома Карлсона. — Это тот странный парень с пропеллером на спине, про которого я читал Рози? — Да, выдуманный друг Малыша. В честь него и назвали синдром. Обычно он бывает у детей, которые испытывают страх, одиночество или… — Я не ребёнок, Герм! — перебил её Гарри. — И мне не страшно, не одиноко, я вполне доволен своей жизнью! — …или чувство вины, — спокойно закончила Гермиона. — Разве ты до сих пор не винишь себя за то, что сделал с Драко? — Я… — Будь честным с собой, Гарри. Прошло уже много лет, а ты продолжаешь думать об этом. Даже несмотря на то, что профессор Снейп придумал тебе наказание, а ваши отношения тогда были не очень. Прошлое мучает тебя, признай это! — Хорошо. Хорошо! — Гарри уже не мог сдерживать обуревающих его эмоций и почти кричал. — Да, виню! Я не должен был использовать Сектумсемпру, не зная, как она действует. Там было написано «от врагов», но Драко не был врагом! Он… он… Если бы я знал, чем всё закончится, я не пошёл бы в этот дракклом проклятый туалет. Я бы вообще не стал следить за ним на шестом курсе! Но как это, Мерлина ради, относится к тому, что со мной происходит?! — Напрямую, Гарри. Ты так сильно погрузился в чувство вины, что когда вернулся в Хогвартс на последний курс, туда, где всё это случилось… Твоя психика и так довольно сильно пострадала после крестража, Волдеморта, войны и всех смертей, что ещё и этого груза она не пережила бы. И тогда твой мозг обманул тебя: он создал новую реальность, где Драко жив, где вы начали общаться, подружились и… дошли до романтических отношений. — А вещи? — прошептал Гарри, обмякнув на стуле, будто из него вытащили все кости. — Запонки, кружка, напульсник, наш класс… — Ты сделал их сам — психике нужны были материальные доказательства того, что Драко жив и присутствует в твоей жизни. — Дневник и письмо тоже я написал? Ты видела мой почерк, Герм? Там и близко нет ничего похожего! — Самопишущие перья можно зачаровать на любой шрифт, иначе ты не поверил бы написанному. — Но дневник и письмо мне принесла Нарцисса! — предпринял последнюю попытку найти произошедшему логическое объяснение Гарри. — Я говорил с Шеклболтом, — вмешался в их диалог Рон. — Он проверил — в тот день у тебя не было ни одного посетителя. Прости, друг. — Почему сейчас? Через столько лет… — Тогда, сразу после войны, твои… фантазии сделали своё дело: ты успокоился, смог пережить потерю, заглушить чувство вины и обо всём забыл. Но, видимо, недавно произошло что-то, что напомнило тебе о них. Оно сработало, как триггер, и всё вернулось. Гарри, облокотившись о стол, спрятал лицо в ладонях. Всё, что говорила Гермиона, было логично, но так неправильно и жестоко, что хотелось немедленно отмотать время назад или наслать на себя Обливиэйт, чтобы не помнить ни одного слова из их сегодняшнего разговора. Внутри разрасталась и набиралась сил, заполошно пульсируя под аккомпанемент такого же неровного пульса, незнакомо-знакомая боль, как от назревающего фурункула: «Драко! Драко! Драко!» Ни прикоснуться, ни дождаться, пока гнойник сам созреет и выплеснет наружу яд — отравит раньше. Только маггловской хирургией, под местной анестезией. Готов? — Гарри? Он поднял голову. Гермиона, присев рядом с ним на корточки, осторожно коснулась его колена — то ли пытаясь привлечь внимания, то ли в качестве своеобразной поддержки. Теперь в её голосе не было сухих профессиональных нот, а по бледному лицу текли слёзы. — Это ведь всё дневник, да? Всё началось после того, как ты стал его читать? Тебе надо было просто сразу уничтожить его. Гарри, пожалуйста, сделай это сейчас. Ты же помнишь, что сотворил дневник Волдеморта? Этот дневник тоже опасен — с каждой записью тебе всё хуже, ты сам говорил. Прошу тебя. Уничтожь его, сожги — и всё закончится, обещаю. Всё станет как раньше. — Я… Горло перехватило, будто кто волосяную петлю на шее затянул; в груди стало обжигающе горячо, и больно, и тяжело; глаза запекло, фокус поплыл, закачался, грозя опрокинуться куда-то вбок, вниз, исчезнуть совсем. «Д…» — Я сделаю, Герм. Сделаю, как ты сказала. Только не плачь. Не могу видеть, как ты плачешь. «Дра…» Гарри надеялся, что его обещание успокоит Гермиону, но та заплакала ещё горче, уткнувшись лицом ему в колени. Он перевёл беспомощный взгляд на Рона. Тот понятливо подорвался со стула, настойчиво, но аккуратно потянул жену на себя, усадил рядом, обняв за плечи. Гермиона, уткнувшись ему в грудь, безостановочно шептала что-то совсем непонятное: «Почему так? Я же хотела, как лучше… Прости меня». «Драко!..» — Я пойду. Гарри, не прощаясь, бросился к камину, вслепую нашарил чашку с летучим порохом, прохрипел адрес. К удивлению, даже не споткнулся, переступая решётку, хотя вело как после бутылки огневиски на голодный желудок. Сил хватило лишь упасть в кресло: накатила уже привычная с утра тошнота и слабость, по спине цепкими мурашками пробежал озноб, по-хозяйски устроился ледяной глыбой где-то в желудке. Гарри жалобно заскулил, свернувшись в комочек под непонятно как укрывшим его пледом. В лицо вдруг пахнуло жаром — ласковым, нужным, вкусно пахнущим кедром и бергамотом. Снова, как в лавке Аттвуда, кто-то невидимый шепнул на ухо: «Дыши, мой хороший, скоро всё закончится. Я рядом». Гарри старательно проморгался, обвёл комнату рассеянным взглядом и наткнулся на дневник. Руки потянулись к шершавой чёрной обложке, но так и застыли, не коснувшись. — Я должен. Я обещал. Слова застревали в горле — у Гарри было чувство, что он собирается не просто уничтожить обычный маггловский блокнот, а предаёт близкого друга. — Мне так жаль. Прости. «Последняя запись, Гарри, — вздрогнув, затрещал в камине огонь — и когда он только успел разжечь его? — Ты обещал Гермионе, что сожжёшь дневник, но не сказал когда. Что тебе стоит сначала прочитать его до конца? Ну же, гриффиндорский лев, вспомни, как смело ты бросался когда-то в любые авантюры. Пожалуйста, Гарри, там всего одна запись». — Хорошо. — От этого короткого слова даже дышать стало легче — метафорическая «казнь» откладывалась. — Я прочту, да. Ему даже не пришлось ничего делать — дневник, мягко шелестя страницами, сам собой открылся на нужной странице.