for the glory of god

ветер — старый друг, треплющий сонхуна со всех сторон. его смех тих и мягок, что согревает до самых кончиков пальцев. он превращает волосы парня в гнездо, шутливо поднимает воротник белой рубашки и подкидывает падающие листья с деревьев в лицо. сонхун улыбается: ему нравится такое маленькое, обычно оставленное незамеченным внимание со стороны теплого ветра. благодаря ему сонхуну становится легче проглотить тянущее одиночество в груди. этот город был небольшим — все друг друга знали через пару рукопожатий. везде уже были давно сформировавшиеся компании друзей, и сонхун, хоть родился и вырос здесь, не чувствовал себя родным в этом городе. в этом ли его проблема? впрочем, он ее не чувствовал. ему было комфортно и с самим собой. после школы заходить в маленький магазинчик, где работает его давний знакомый (удивительно, но тот относился к сонхуну очень приветливо, учитывая то, что последний разговор по душам у них был в детском саду) хисын. ли, с присущей ему невероятной внимательностью и придирчивостью, хранил это место в чистоте и уюте, продавая виниловые пластинки и различные винтажные безделушки. — привет, — звук колокольчика сливается в унисон с голосом сонхуна, оповещая о покупателе. — сонхун, — здоровается с ним ли, стоя у кассы. ли хисын. как всегда в своем уникальном и неповторимо неряшливом, но остающимся эстетичным стиле, а точнее в одной из своих любимых клетчатых рубашек, накинутой на белую майку, и темных джинсах. он изредка надевал украшения, и сегодня был именно такой день. сонхун с восхищением разглядывает красивые и блестящие сережки в ушах старшего и маленькое, скорее всего искусственное кольцо в нижней губе. немного позже, когда взгляд сонхуна опускается ниже, он замечает пару серебряных колец на пальцах и тетрадку с книгой на кассе. — ты опять учишься на рабочем месте? — сонхун ехидно улыбается, припоминая, как в прошлый раз хисын чуть не упустил воришку, углубившись в свои конспекты. тогда ему помог сонхун, который решил проведать друга и получил огромный синяк на заднице из-за того, что вор со всей скорости врезался в него. — только не напоминай, — хисын взывает и хватается за голову. солнце, собираясь укрыться за горизонтом, посылает свои последние слабые, но безумно красивые лучи. они пробиваются сквозь деревья и стекло, падая прямо перед хисыном. они светятся, мигают, то угасая, то с силой сверкая, и исчезают. — уже так рано начинает темнеть, — выдыхает хисын, устало потирая глаза. — у тебя скоро рабочий день заканчивается? — сонхун с сочувствием оглядывает парня. — через пятнадцать минут, но как-то никого здесь не намечается, так что пойдем быстрее отсюда, заглянем к чонсону, — ли улыбается, сгребая свои вещи в черный шоппер и закидывая его на плечо. — а так точно можно? — сжимает губы сонхун, встревоженно смотря на часы. — точно. — но пятнадцать минут это не так уж и много, мы можем посидеть, поговорить. — вот именно, это не так уж и много, поэтому скорее побежали к чонсону, — нетерпеливо подгоняет парня хисын. у хисына в улыбке мягкая уверенность. в любом случае, он знает, что взять ответственность за свой поступок для него не проблема. его глаза сверкает решимостью и силой, хотя часто их застилает мрачная усталость, как следствие увелчивающихся проблем в жизни. ли молниеносно щелкает ключом, проверяет немалозначимые детали и поворачивается к сонхуну, пронизывая своим взглядом. бесконечная грусть. хисына пугался, как находил ее в глазах пака. она была сильной, буйной, как море тихого океана, и прозрачной, еле уловимой, как стекло. ее легко было скрыть за красками эмоций, однако стоило спокойствию накрыть его, как появлялась эта непонятная и неясная хисыну печаль. она накрывала густые брови младшего, его веки, губы и ресницы, заставляя застыть в моменте и незаметно дрожать. казалось, что слезы для него — далекая вещь, находящаяся на пороге горизонта. сонхун останавливался там, где он не мог расплакаться, но и улыбнуться для него представлялось чем-то невозможным. черная меланхолия. — у чонсона же сейчас смена, да? — уточняет сонхун, поправляя лямку своей школьной сумки. — он зависает в этом магазине все вечера подряд, так что думаю, что он там, — раздумывает хисын. дорога была недолгой: от винтажного магазина до простого магазинчика с продуктами, газетами и складом для продажи книг бывшего употребления расстояние составляла аллея с деревьями, аккуратно посаженными в стройную линию, и небольшой мост над ручейком, от которого шли две тропинки: одна туда, где всегда веселились подростки (сонхун там не бывал), а вторая к самой лучшей и большой церкви их города. — удивительно, что чонсон работает именно около церкви, — подмечает сонхун, зная, как сильно любил его друг иногда одеться так, что всем бабушкам хотелось облить его святой водой. — судьба, — изображая глубокую мудрость, говорит хисын. — мрачная. — моя, что ли. — нет, моя. сонхун и хисын поворачивают головы друг к другу и пронзительно смотрят в глаза, пока усмешки сами не накрывают губы. как-то хисын говорил сонхуну, что только с ним его шутки становятся такими. — привет, — хисын толкает от себя дверь в магазин, и она оглушающе скрипит, заставляя полусонного чонсона резко дернуться на месте. — здравствуйте, как поживаете? — парень по стойке вытягивается и сильно моргает. — ой, это ты, бамби. как у тебя дела с той овечкой? хисын мгновенно краснеет и набрасывается на чонсона, закрывая тому рот. он хлопает его по лбу, пока сонхун хватает ли за шкирку и тянет на себя. — доброе! утро! — хисын пытается впечатать чонсона лбом о кассу, но тот вовремя скользит из рук старшего и с довольной ухмылкой смотрит на него, словно сверху вниз. чонсон растрепан, заспан и, в общем, помят. у него в самом разгаре студенческая жизнь, в которой намечается пара крупных проектов, имеющих возможное влияние на его будущую жизнь. хоть он не сдал экзамены идеально и решил не поступать в старшую школу, у него вышло поступить на бюджетную основу в колледже в своем городе и найти работу на полставки. сонхун с ним познакомился, когда они попали в один класс средней школы. чем-то у него получилось зацепить самого яркого и шумного парня в классе. сонхун думает, что всему вина вечные царапины на коленках и руках, из-за которых все думали, что пак любитель подраться. а чонсон просто захотел общаться с ним и начал. ничто не могло его остановить, если у него появлялась цель. в каком-то смысле сонхун был рад стать целью пака, ведь он очень дорожил их дружбой. не каждому другу можно позвонить в середине ночи, задыхаясь от истерики, и попроситься переночевать. — почему вы всегда деретесь? — сонхун качает головой на успокоившихся парней. — если бы ты был более шебутный, я бы и с тобой дрался, сто процентов, — чонсон упирается руками о кассу и наклоняется вперед. — получается я жертва, да, — язвительно замечает хисын. — с кем не бывает, — пожимает плечами чонсон, начиная смеяться. магазин был недостаточно большой для них троих, особенно, для шумного чонсона. лавка была наполнена различными сладостями и снэками; рядом стоял холодильник с напитками, еще был маленький холодильник, в котором хранились замороженные продукты и мороженое. хисын обожал сидеть на нем, получая раздраженные замечания чонсона. в целом, благодаря чонсону и его сильному чувству ответственности, у магазина были приличные доходы и чистые полы. — опять на меня свалил свою работу, — ворчит себе под нос сонхун, с силой двигая от себя швабру и тщательно протирая ей пол. — я тебе петушок за свой счет дам, не волнуйся, — утешает его чонсон, складывая руки на груди. сонхун цокает и продолжает делать работу, собираясь после этого еще протереть лавки. к чонсону он заходил чаще, чем к хисыну, и каждый раз проделывал это. — итак, хисын, расскажи мне побольше, что у тебя там с овечкой? — ехидно спрашивает чонсон, открывая небольшую пачку меда. хисын краснеет и закашливается на своих первых словах: он явно смущается, но продолжает. на самом деле, его реакция не заметна для невооруженного глаза, однако для сонхуна и чонсона все ясно, поэтому они одновременно передают друг другу многозначительные взгляды, хихикая. — ну… мне пришлось сходить в церковь, — после этих слов чонсон взрывается в смехе. хисын вздыхает и продолжает. — я не знаю, как к нему подобраться. он такой красивый и далекий, не думаю, что я ему подхожу. — только не начинай. я чувствую его ауру — он просто идеально тебе подходит. мне кажется, что он даже мне бы стал хорошим другом. видно, что парень простой, не волнуйся, скоро судьба сведет вас, — чонсон ухмыляется, и почему-то сонхуну кажется, что имя судьбы начинается с «чон», а заканчивается на «сон». он хмыкает себе под нос и убирает швабру в сторону, принимаясь за тряпку. он мыл ее в раковине, находящейся в отдельной комнате для туалета, в кладовке. на самом деле, это было удобно. всякий раз, когда сонхуну не хотелось идти домой, он приходил сюда и пробирался в маленькую, но уютную кладовку, в которую его пропускал либо чонсон, либо другой продавец по имени рики, заранее предупрежденный блондином. здесь даже где-то валялись его домашняя старая серая толстовка, потрепанные черные штаны и кроссовки. на всякий случай. — сонхун? прием, земля призывает космонавта обратно к жизни, ты нам нужен, — чонсон чуточку повышает свой голос, а хисын щелкает перед его глазами, и сонхун просыпается. да уж, в последнее время он слишком часто отвлекается. — ой. — упс! — отвечает ему чонсон, хмыкая. — у меня смена через пятнадцать минут заканчивается, пойдем уже. — и чего сегодня вы оба за пятнадцать минут до окончания уходите? — разводит руками сонхун, вопросительно-возмущенно смотря на друзей. пак вздыхает и идет в кладовку, чтобы промыть тряпку в последний раз и забрать сумку. чонсон же в это время заканчивает все дела с магазином, тщательно проверяя все детали. все же работа в магазине не прощает ошибок, нужно было быть внимательным. — ну пойдемте, — хисын, словно дьявол-искуситель, улыбается и тянет на себя чонсона и сонхуна, который в последнюю секунду хватает для себя леденец с прилавка. свет в магазинчике выключается, двери закрываются, а на часах отображается ровно пять часов. чонсон, каким бы дерзким он не казался, никогда не мог подвести другого человека, особенно, если дело касалось работы. не то чтобы хисын был наглым, скорее, ему важнее были собственные желания. сонхун не думал, что кто-то из них был, они просто делают так, как им кажется лучше. ему тоже стоило бы так делать. пак хмыкает своим мыслям и пинает листик под своими ногами, бездумно следуя за парнями, которые обсуждали недавно вышедшую видеоигру. они проходят мимо церкви, когда чонсон открывает другую тему для разговора. — вы же знаете того парня? шим джеюн, — пак вопросительно смотрит на друзей. — который в церковном хоре поет? — уточняет хисын, задумчиво кусая нижнюю губу. сонхун недоуменно пялится на двоих парней, не имея понятия, о ком они говорят. это имя словно пульсировало где-то вдалеке, горело красным, но перекрывалось тьмой, не вспоминаясь. — да. короче, мы с ним подружились. он в последнее время так часто заходит ко мне в магазин, — чонсон улыбается и продолжает: — он, оказывается, очень приятный и дружелюбный парень. ну, в принципе, его все так и описывают, но я боялся, что это слухи. — покажите мне человека, с которым сам пак чонсон не мог бы подружиться, — закатывает глаза хисын. — подождите, это сын священника, который крестил меня? — сонхун резко спрашивает, внезапно догадываясь. — да! да, о блин, я даже забыл об этом, — удивленно выдыхает чонсон, и они с сонхуном пораженно смотрят в глаза друг другу. — этот город такой маленький, все друг с другом связаны, — ворчит хисын. на улице понемногу начинает темнеть. парни обходят большую церковь и идут вдоль шоссе, мимо трамвайных рельс и молчаливого леса. это их особое место, обустроенное ими троими в течении долгого количества времени. наконец они доходят, и сонхун с широкой улыбкой забегает в беседку, сразу же включая гирлянды, что были увешаны на ее крыше. в этой беседке и заключалось их волшебное место. небольшая деревянная беседка меж леса, с проезжающими перед ней трамваями, редкими поездами и небольшой речкой. иногда, в основном в дни, когда было влажно или шел дождь, над водой поднимался густой туман, окутывающий всю округу. в такие дни воздух менялся, и мысли становились совсем иными: более воздушными и пугающими своей смелостью. — никогда не забуду, как тот трамвай прорезался сквозь туман, — громко вздыхает чонсон, с трепетным ужасом вспоминая тот момент. — это был самый настоящий момент из ужастиков, реально. — ты хотя бы, сонхун, не побежал поближе к поезду, — смеется хисын, получая колкий тычок от блондина. — кто вообще мог додуматься до такого? — я испугался, вот и не поверил. а ты представь, внезапно из тумана вырываются два желтых луча, за которыми едет оглушительный поезд. я подумал, что он призрачный, — возмущенно оправдывается чонсон, сам фыркая с себя. — вроде произошло месяц назад, а вы до сих пор вспоминаете, — с улыбкой качает головой сонхун, вставая и уходя к деревьям возле реки. — но разве это не было на прошлой неделе? — тихо спрашивает чонсон, тушуясь и наклоняясь через стол поближе к хисыну. ли встревоженно кивает и кидает взгляд на удаляющуюся спину пака. чонсон взлохмачивает свои волосы и кладет свою голову на сложенные руки, поворачиваясь к лесу. он тих и мрачен — идеальный слушатель, которому неважно, говорят ли с ним мысленно или вслух. чонсон видел сонхуна. он замечал эту бесконечную грусть в его глазах, тихую гладь печали, как застывшее море, в каждом его действии. он слышал тоску в голосе друга и не мог понять, где ее начало. что заставляет его вечно молчать? не прошло и дня с того случая, чтобы блондин не вспоминал. когда сонхун, задыхаясь в слезах, позвонил ему поздно ночью и умолял переночевать у него. чонсон, конечно, впустил его тогда, накормил, накинул теплое одеяло ему на плечи и спал рядом с ним, чувствуя беспокойный сон пака. он так и не заснул нормально: несколько раз проснулся, надрывным и непонятным шепотом выкрикивая и начиная плакать. истерика. иссиня-черная, липкая и лохматая ведьма, превратившаяся в назойливого ворона, преследующего его друга. сонхун метался и прятался, но все же оказывался достигнутым им. чонсон не знал, как помочь ему. нужна ли ему была помощь? сонхун — незаметный и тощий, скрываемый клочьями тумана, казался хисыну таким далеким и неземным, будто бы они и никогда не были друзьями, ведь с волшебными духами дружбы вести невозможно. сонхун сильно отличался от других. скорее всего, поэтому хисын подружился с ним. однако тот никогда не подпускал его близко к себе. — я странный, да? — склоняясь над черными кедами, теребя шнурки, дрогнувшим голосом спрашивает сонхун. он сидит спиной в хисыну и чонсону, но те все равно слышат его. они переглядываются друг с другом и одновременно встают, усаживаясь на траве по обе стороны от сонхуна. деревья склоняются над ними, укрывая от остального вида и открывая прекрасный вид на воду. — совсем нет, с чего ты взял? — спрашивает чонсон, дуя губы от досады. — люди меня избегают. — меня тоже, вот проблему нашел, — закатывает глаза чонсон, фыркая. — ну только когда ты с похмелья и воняешь, — пихает его локтем хисын, смеясь. и сонхун улыбается. все еще склонив голову вниз, сам себе улыбаясь, растягивая уголки губ наверх, очаровательно щуря глаза, действительно сверкая нежностью и радостью. — знаешь, с такой внешностью, как у тебя, ты мог бы стать либо сердцеедом, либо моделью, — уверенно говорит чонсон, руками показывая на лицо и тело друга. — а может и то, и то, — хмыкает хисын, вызывая ответную реакцию и у сонхуна. они сидят так. то молча, то вновь заговаривая о чем-то. чонсон со временем достает огромную пачку чипсов, которой даже при своем размере все еще недостаточно для троих парней. как только они съедают ее, чонсон достает мармеладки, и хисын с подозрением осматривает его карманы. — ты типо сегодня санта клаус? — а вот кто знает, у меня сюрпризов много, — фыркает пак. — мне в любом случае нравится, все очень вкусно, — довольно говорит сонхун с набитым ртом, улыбаясь. парни хихикают с него и продолжают кушать. хисын включает ненавязчивую музыку для фона, пока они внимательно разглядывают реку и плавающих в ней маленьких рыбок. — о, жаба! — чонсон направляет на нее указательный палец, и она громко квакает и прыгает по воде в обратную от них сторону. — она тебя испугалась, — смеется хисын, и чонсон обиженно дуется, скрещивая руки на груди. — какой же у тебя классный музыкальный вкус, хисын, — выдыхает сонхун, покачиваясь под ритм песни. такты забегают под вены, стремительно проносятся вверх и ныряют под кончики пальцев, качают плечи и пускают мурашки по спине. музыка раздается в самом сердце, отдавая вибрации по всему телу и душе, заставляя беззвучно подпевать. чонсон внимательно смотрит на сонхуна и тихо начинает петь. он знает, что он поет неплохо — ровно столько, чтобы можно было слушать, поэтому не стесняется и надеется, что его маленький трюк раскрепостит сонхуна. хисын присоединяется. его голос — волшебный. он очаровывает, уносит в далекие мечты туда, где никто не может найти реальность. когда хисын поет, можно услышать русалов и детские наивные желания. гитара в руках с пяти лет и бессонные ночи, проведенные за композиторством песен. в итоге, хисын становится довольно популярным в интернете, а в жизни просиживает дни в любимом магазине. а сонхун? рвал струны, натирал мозоли, тайно находил ноты для рояля, на котором он сам научился играть. все по секрету. и голос его слышали редко, только близкие для него люди. музыка, к сожалению, очевидно занимала не первое место в его жизни, но была важна для него. блондин не сдерживается и словно бы не нарочно толкает сонхуна локтем в бок. тот дергается, вздыхает и начинает петь. тише всех. он наизусть знает слова этой песни — постоянно на повторе в наушниках во время пустых перемен между уроками и дома, когда родители слишком громко ругались. он поет, чувствуя, как слезы льются вместе со словами, как грусть и обида остаются в конце припева, а на куплете вспыхивают новые эмоции. это песня — драгоценность. переливается блеском, отдает важностью и любовью. маленькая, но сокровенная. когда она заканчивается, они все выдыхают и поднимают глаза на темное небо. наверное, именно в этом место во всем городе лучше всего были видны звезды. — иногда мне кажется, что меня настоящего и никогда не существовало. я не хочу признавать, что я на самом деле такой, как я сейчас, — тихо шепчет сонхун лежа на траве, восхищенно рассматривая каждую звездочку. — ты настоящий, когда поешь и, особенно, танцуешь, — хисын кладет голову на заведенные назад руки и глубоко вздыхает. — ты может себя и не видишь в эти моменты, но ты горишь, совсем как эти звезды, — чонсон бесшумно вытирает покатившуюся слезу со своей щеки и сильно моргает, мысленно ругая себя за это. — хисын, когда ты поешь — это волшебно, честно. как только тебе все еще не писали продюсеры? — сонхун на секунду закрывает глаза и оказывается среди всех этих звезд. сверкать, проносясь сквозь миллионы световых лет, а затем угасая, вспыхивать: его самая заветная мечта. — писали, если честно. только я отказался, — чонсон и сонхун одновременно вскакивают, ошарашенно смотря друг на друга. — они сделали бы из меня очередную поп-звезду. я понимаю, им всем в этой индустрии нужны только деньги, но я хочу оставаться собой. не хочу петь одинаковые песни про любовь или про борьбу, про грусть и тоску, я хочу петь то, что сам написал, даже если это глупая бессмыслица. — ты прав, — кивает чонсон и мягко укладывается обратно. — тебя это сильно тревожит, наверное. — да, но зато сонхун мне помогает. он лучше любых продюсеров музыку чувствует, а ты, чонсон, с текстом хорошо разбираешься. вот и собрались музыканты, — смеется хисын. они еще лежат так, поглядывая на небо и размышляя о своем, пока у сонхуна не звучит будильник. — мне пора, — он встает с места и встряхивает траву, прилипшую к нему. — так рано? — удивленно спрашивает чонсон, замечая, что время всего-то без двадцати минут девять вечера. будильник умолкает, и сонхун смотрит на часы в телефоне. вроде, он должен успеть. тревога начинает зарождаться где-то в груди, и мелкая дрожь появляется на пальцах. он ненавидит это. неконтролируемая, иногда беспричинная, идиотская паника. комендантский час — девять часов вечера. одно из многих правил его матери, одно из особенностей жизни сонхуна. он прощается с парнями и уходит, слыша, как включается другая песня. до остановки ему идти минут восемь, ехать на автобусе, останавливающимся прямо перед его домом, десять минут. впритык успеет. обычно он так не рискует, но, когда он рядом с друзьями, ему совсем немного, чуть-чуть становится все равно на последствия. он чувствует свободу за спиной, он находит место для своих огромных волшебных крыльев и распахивает их. сонхун вздыхает и усаживается сзади автобуса, прислоняя голову к окну.

***

сон — теплая вода с обволакивающей морской пеной. наверное, поэтому никто не будит сонхуна, и все его одноклассники оставляют его заснувшего в классе, даже после окончания всех уроков. время идет, и только благодаря чуду уборщица перед тем, как запереть дверь, проверяет классную комнату. — ты чего спишь? а ну вставай, улегся тут! — кричит на него женщина, агрессивно размахивая руками. сонхун растерянно вздрагивает и инстиктивно закрывает голову руками, испуганно прячась. его руки дрожат, а тело обдает ужасным холодом страха. он быстро хватает сумку, бормочет извинения и выбегает из класса. ноги сами ведут его подальше от школы. почему-то он никогда целенаправленно не приходил к тому лесу. там всегда было шумно, а если и тихо, то оно было заполнено чужими отпечатками: окурками сигарет, пивными банками и, очень редко, пакетиками с разноцветными таблетками. сонхун бежит к звуку ручейка. он еле слышный, но очаровывающий своей честностью и прозрачностью. в голосе воды было что-то завораживающее, и сонхун даже однажды поделился этой мыслью с чонсоном. тот тогда улыбнулся, думая о своем, и заснул на плече у пака. и сейчас это тонкая полоска казалась ему указателем, феей, предназначенной спасти маленького ребенка, попавшего в иной мир. ему хотелось бы спастись из своего мира. он шагает вперед, проходя глубже в лес, с облегчением находя пустоту, вместо громких и неприятных подростков. сонхун издалека взглядом находит упавшее дерево, которое наверняка для всех служило подобием скамейки. земля под ногами сухая, хотя в воздухе так влажно, а небо неспокойное, наполненное разговорами туч. сонхун откидывает голову назад, упираясь руками о жесткую кору и закрывает глаза. мысленно он летит в облаках, перевоплощается в хранителя леса, отгоняющего злых и опасных людей от сокровенных деревьев, подпуская только тех, у кого на ресницах, волосах и бровях есть песчинки пыльцы фей. волшебные создания бы сыпали свою пыльцу только на тех, у кого было бы доброе, большое и, главное, честное сердце. тогда сонхун бы оказался спасенным от своей вечной грусти. тогда он согласился бы быть хранителем леса, а не маленьким мальчиком, каким он себя ощущал. ему было интересно, есть ли на земле такие люди, которые бы заслужили получить пыльцу фей? он вздыхает и открывает глаза, смотря перед собой. сонхун знает, слышал, что люди думают о его взгляде. тяжелый, грустный, как у покойника, неприветливый, несчастливый, злой, гнетущий. что из этого правда? он сам был не уверен. внезапно слышится шорох листьев и звук трескающейся ветки, из-за чего сонхун резко поворачивает голову в сторону копошения и внимательно вглядывается. проходит пару секунд и непонятный силуэт принимает очертания: им оказывается стройный, невысокий парень с карими глазами и темными волосами. на нем была черная джинсовая куртка, накинутая на черную водолазку, обыкновенные брюки и туфли. казалось бы, он был достаточно официально одет, но стоило сонхуну пересечься с ним взглядом, и глупый румянец покрыл его щеки. у парня напротив был невероятно живой взгляд. его глаза словно бы полыхали огоньками эмоций: он смущенно взъерошил свои волосы, широко улыбаясь, застанный врасплох чьим-то присутствием. — я, наверное, уйду, — тихо говорит сонхун, мгновенно ощущая перемену атмосферы. он мешал этому парню, тому тоже хотелось побыть наедине с собой. сонхун встает, но его сразу же прерывают: — нет, нет, не стоит, ты чего. все в порядке, ты, ну, не мешаешь, — парень пытается приветливо улыбаться, но отчего-то кончики его ушей горят, и тот прячет свое лицо в своих ладонях. пак бегает глазами по своей обуви и садится обратно, неловко пряча руки в карманах пиджака. парень, чья внешность была довольна необычна на взгляд сонхуна, сел на другом конце дерева, хотя оно было слишком коротким, чтобы быть далеко друг от друга. — меня зовут джеюн. шим джеюн, — он протягивает свою руку сонхуну. — пак сонхун, — они пожимают руки, и сонхун удивляется теплоте парня напротив. его руки, наоборот, были ледяные. — ого, какие у тебя руки холодные! — улыбается джеюн, выдыхая горячий пар воздуха. — холодно становится, — отвечает сонхун, кивая себе головой. джеюн интересный. у него крупные черты лица, но очень гармонирующие друг с другом. несмотря на то, что он был одет во все черное, сонхуну он показывался очень по теплому ярким. все в нем кричало о его мягкости и эмоциональности. и не то чтобы пак был проницательным психологом, скорее наоборот, это был джеюн, кто был настолько открытым, что его можно было считать с одного взгляда. — как думаешь, сегодня дождь пойдет? — спрашивает шим, изучая профиль нового знакомого. — наверное. в воздухе пахнет дождем. — я тоже это чувствую, — улыбается джеюн, облизывая губы. некоторое время они сидят в тишине, каждый раздумывая о своем. деревья над ними покачивают своими листиками, отыгрывая причудливый и успокаивающий танец. они соприкасались и со временем отлетали, закончив свою роль. сонхун — в воде. он плывет все ниже и ниже, дает ей окутать его всего, утягивая к самой глубине. на самом деле он не в темноте, вокруг него темно-синий. без света он кажется иссини-черным, хотя разница же колоссальная. так размышлял чонсон, когда рассказывал ему свои мысли об океане. а сонхуну кажется, что это одно и то же. его чувства, эмоции и реакции не менялись, будь то черный или синий. в нем все так же наготове оставались тысячи крошечных игл, рвущие легкие изнутри при любом истеричном вздохе, и ткань, завязывающаяся вокруг его шеи, не приобретала цвета, неважно черной или темно-синей была вода. — ты часто здесь бываешь? — первый раз. а ты? — интересуется в ответ сонхун, поворачивая голову к шиму. — я здесь часто. только в это время здесь пусто. еще два часа будет, а потом начнут приходить. — не могу их терпеть, — признается сонхун, разглядывая мох на ближайшем дереве. джеюн кивает и достает свой телефон, быстро печатая в нем что-то. он хмурится и трет переносицу, закусывая губу. сонхун лишь краем глаза смотрит на него и восхищается яркостью его мимики. — каждая секунда — песчинка. я устал быть часами, — тяжело выдыхает джеюн, с иронией усмехаясь с себя. — ты же тот самый сын священника? — резко спрашивает сонхун, озвучивая мысль, копившуюся в нем все это время. — да. так ты тоже меня знаешь, — шим неосознанно закрывается от сонхуна, наклоняясь к коленям и закрывая голову руками. — я слышал о тебе, но немного. голос сонхуна тихий, вливающийся в жизнь леса и не прерывающий его. спина джеюна иногда подрагивает и медленно поднимается, движущаяся в такт его вздохам и выдохам. — и что думаешь? — он звучит еще тише, чем пак, но ветер будто бы сам доносит его слова до сонхуна. — ничего. я тебя совсем не знаю, чтобы делать выводы, хотя ты теплый. очень, — сонхун цепляется рукой за коленку и чешет ее. — у тебя добрые глаза. джеюн медленно приподнимается, кладя голову на свои руки, лежащие на коленях. он поднимает свой взгляд на парня рядом, и они молча смотрят друг другу в глаза. тонкая, невидимая нить взглядов связывается в маленький, но крепкий узел. она прямо тянется от одного другому и пускает ток. — спасибо. его улыбка — небольшая, но такая яркая. сонхун находит себя очарованным ею. она не сверкает радостью, благодарностью или счастьем, она не отражает мимолетную эмоцию. в этой улыбке джеюна сонхун чувствует долгую протяженную усталость и грусть. спасибо. если бы у слова было физическое отражение, то сонхун выбрал бы улыбку джеюна сейчас. в ней было что-то, что нашло отклик у сонхуна, заставило его посмотреть на шима с удивлением. неужели ему тоже это знакомо? — ну, мне пора. пока, сонхун, — машет рукой джеюн и стремительно направляется к мосту. шим оглядывается по сторонам, задерживаясь на стороне моста, которая ведет в самый центр их города, и направляется в другую — к церкви. сонхун выдыхает и наблюдает за маленьким червяком, ползущим по его туфле.

***

— то есть ты хочешь сказать, что ты, типо, собираешься пойти в церковь, чтобы поглазеть на чонвона? — да замолчи ты! хисын зажимает ухмыляющемуся чонсону рот и тихо рычит, оглядываясь по сторонам, хотя в маленьком магазине находились только они вдвоем. он как можно скорее прибежал к нему после своей смены, рассказал про свой величайший план, который придумывал где-то пять минут по дороге и получил такую реакцию. как такое возможно! — в моей голове все звучало намного лучше, — ворчит хисын, скрещивая руки на груди. — да ладно на самом деле неплохая идея. может тебе стоит взять с собой еще рики, — чонсон хихикает, наблюдая за вопросительным взглядом ли. — он, кажется, запал на сону. — о черт, мне жаль. ноль шансов, — качает головой парень, представляя рядом этих обоих. — ну, вообще-то не совсем, — хитро говорит чонсон и скрывается за лавкой, оставляя хисына в удивленных раздумьях. — так рики же наш главный панк в городе, каким образом эти двое могут быть вместе? — ты бы видел, как часто сюда заходит сону, когда у рики смена. он так палится, ты не представляешь! — чонсон смеется, и хисын улыбается, оборачиваясь на открывшуюся дверь. на пороге появляется сонхун в своей неизменной школьной форме. он зевает, вяло трет глаза и здоровается с парнями. чонсон с ног до головы оценивает его состояние, что-то бурчит себе под нос и хватается за свою любимую кружку, заваривая чай. хисын внимательно следит за брюнетом, молча наблюдая, как тот облокачивается о стену и бегает глазами по давно знакомому помещения, надеясь выцепить какое-нибудь незнакомое местечко посидеть. тот, естественно, его не находит и вздыхает, взваливая всю свою усталость в глазах на губы. — ты чего такой грустный сегодня? — чонсон больше не спрашивает, а константирует. — я не грустный. обычный, — бурчит себе под нос, неосознанно мило дуя губы, сонхун. — а вот и нет. — почему это нет. — потому что обычно ты хотя бы не такой вялый. — да день дурацкий. — что-то случилось? сонхун отворачивается к окну, задумчиво разглядывая деревья и часть церкви, что было видно оттуда. он кусает губу и опускает взгляд. его глаза — на поверхности словно бы запечатанные стеклом — с каждой секундой теряли блеск, погружались в мраморную темноту. — слушай, а пойдешь со мной в церковь? вечером, — как-то неловко вмешивается хисын в их разговор, из-за чего чонсон проливает кипяток мимо кружки, матерясь, а сонхун мгновенно вытягивается по струнке, отбрасывая усталую сонливость. предложение, конечно, было интересным, но сликшом необычным. пак неряшливо чешет голову, раздумывая и медленно кивает, пожимая плечами, смотря в глаза хисыну. он сглатывает и принимает кружку из рук замолчавшего чонсона. — там будет хор петь, — он замечает, следя за реакцией сонхуна. еще один кивок и стершийся взгляд в пустоту. весь мир сужался до одной маленькой точки, никогда и не существовавшей. веки тяжелеют, голова набивается режущими, как острые осколки стекла, прозрачными мыслям. их можно сравнить с ежедневником, который был куплен очень давно, но в нем было ни одной записи. странички с каждым днем становились потертей, однако оставались пустыми. сонхун прислоняет макушку к холодильнику с напитками и со стороны смотрит на хисына и чонсона. они болтали друг с другом о чем-то, наперебой рассуждая. он легко улыбается, его сердце наполняется теплом. оно бьется изнутри, похожее на море со своими приливами и отливами. и если можно было установить закономерность, то сонхун бы сделал это в тот же момент — приливы тепла случались именно тогда, когда рядом находились эти двое. — а ну иди сюда, что ты в стороне, — чонсон ставит стул рядом с собой за кассой и хлопает по нему. хисын поворачивается на сонхуна и мягко улыбается. наверное, так умеет только он — говорить глазами. — без тебя не то. сонхун молчит и садится, включаясь в разговор. он оставляет за своей спиной по-своему успокаивающую природу, хоть и не самую красивую, но говорящую с ним. каждый шорох листка, покачивание ветки, даже пробегающий ежик — они составляли интересный монолог. — одного парня посадили на днях, — сжимает губы чонсон и закатывает глаза, явно не одобряя чужие действия. — почему? — он на исповеди рассказал священнику, как изнасиловал девушку и думал, что ему сойдет это с рук. в принципе, к этому и шло дело, как я понял, пока об этом не узнал джеюн. ты же помнишь его, сонхун? насколько я знаю, этот священник хотел оставить этот случай в секрете, потому что дружил с отцом этого парня, но джеюн разузнал обо всем, и теперь парня осудили. — ничего себе, — удивленно ахает хисын. — разве это было правильно? я имею в виду, промолчать об этом? — нерешительно спрашивает сонхун, хмурясь. — нет, конечно. джеюн правильно поступил. он, кстати, всегда после тебя заходит, сонхун, — чонсон фыркает, внезапно замечая неприметное совпадение. — покупает печенье, со мной немного болтает и уходит в церковь. короче, прикольный парень. — двумя словами, дурак, — закатывает глаза сонхун. чонсон посылает ему гневный взгляд и сипит себе под нос. — реально? — не верит услышанному хисын. он мягко смотрит сонхуну в глаза и берет в руки его кружку, отпивая теплого чая, сразу же расплываясь в довольной улыбке. — если хочешь я для тебя тоже могу заварить, а то ты все у сонхуна выпьешь, — чонсон ехидно замечает и включает чайник, не дождавшись ответа. — ты лучше еще немного про джеюна расскажи, я его никогда не видел. — мне тоже интересно, — дополняет сонхун, делая глоток чая. чонсон возвращается из кладовки, где начинает шумить чайник и, облокотившись о кассу, продолжает историю. все же только он умел так очаровывать своей речью, что его хотелось слушать и слушать. тот факт, что парень любил много говорить, давать свои советы, делиться своим мнением был таким правильным, будто бы молчаливый чонсон — это ошибка вселенной. у него было много вещей, о которых можно было рассказать. включая то, как он преподносил свои истории, они становились запоминающимися и живыми. мелкие детали, заключающиеся в разных интонациях, эмоциях и смешных уточнениях, умиляли и подогревали интерес. — так вот, джеюн оказался на деле таким простым парнем. с ним очень легко говорить, а еще он отличный слушатель, — чонсон подтверждающим кивком выделяет последние слова и продолжает. — голос у него красивый. кстати, он мне чем-то сонхуна напомнил. чонсон замолкает и начинает пялиться на брюнета так, словно бы это была их первая встреча. точно так же за ним повторяет и хисын, чуть наклоняясь к нему. сонхун стеснительно отодвигается, быстро переводя взгляд с одного парня на другого. — мы, это, с ним тоже разговаривали. — что?! — ошарашенно кричит чонсон, слегка громче, чем он сам ожидал. хисын также с удивлением смотрит на него, ожидая продолжения. — ну… я пошел к тому ручейку у моста, чтобы посидеть в лесу… — один? — перебивает его чонсон встревоженно. — да, после школы, — пак и ли с явным неодобрением хмурятся, но дают сонхуну договорить. — вскоре он тоже подошел туда. сел рядом, мы поболтали о всяком и разошлись. получается, мы официально знакомы теперь. — классно, — говорит хисын. — ты мог напороться на хулиганов, а в итоге пересекся с церковным дэнди. — удача, наверное. вот так подойти на улице и познакомиться — это ого, — с восхищением выдает чонсон, заваривая чай хисыну. пару секунд и кружка оказывается в руках ли. внезапно дверь магазина открывается и заходит какая-то женщина. чонсон сразу же переключается на рабочий режим, пробивает товар и дружелюбно машет на прощанье ей. — какой же ты примерный работник, — язвительно подкалывает того хисын, улыбаясь. — я для тебя эталон, балбес, смотри и учись, — ухмыляется чонсон, нарочито важно протирая ладонью кассу. сонхун фыркает и отпивает чая, с блестящими от радости глазами слушая маленькую перепалку этих двоих. — вы давайте идите отсюда уже, у меня смена скоро заканчивается, а вам в церковь, — чонсон машет руками и драматично открывает дверь. — у тебя конец смены через два часа, — равнодушно отмечает сонхун и, хмыкая, выходит из магазина, не слушая возмущенье пака. — ну, пошли, — выдыхает хисын. сонхун кивает ему и они, засунув руки в куртки, топают к тропинке, ведущей к церкви. во что скатилась его жизнь? зачем ему идти в церковь, которая была ему абсолютна безразлична? и стоя перед церковью, сонхуну хотелось сказать: «хьюстон, у нас проблемы». когда хисын в толпе заметил того самого ян чонвона и покрылся ужасно неловким румянцем, сонхун хотел прошептать: «хьюстон, у нас огромные проблемы». когда же церковный хор начал петь, сонхуну захотел закричать: «хьюстон, мне срочно нужна помощь, блять!» шим джеюн — его голос, возвышал его над остальными, наделял его чем-то волшебном в образе, именно его пение одарило серую церковь, фальшивую в своем золоте и блеске, чем-то священным, от чего у сонхуна захватывало дыхание. краем глазом он видел, как зачарованно и влюбленно хисын ловил каждое пропетое чонвоном слово. сам пак впервые видел его в жизни. хоть он и не был хорошим психологом, но такой хисын: со стеснительным блеском и восхищением в глазах наблюдающий за чонвоном, был по милому очевиден. сонхун переводит взгляд и опять натыкается на джеюна. его удивляет сила веры людей, собравшихся в этой церкви. эта сила была ему чужда. наверное, он забыл, что такое настолько слепая вера и надежда в сердце. ему привычней был темно-синий жилет с эмблемой школы над сердцем и глупая челка, почти закрывающая его глаза. они с хисыном не дожидаются конца — становится скучно и чувство отделенности от толпы сжирает до корочки. они все так же молча с руками в карманах идут по тропинке, что ведет к мосту. — думаешь, я глупый, что влюбился в него? хисын останавливается и смотрит на сонхуна открыто, показывая всю свою тоску, нерешительность и безумную нежность к одному человеку в своих глазах. — думаю, ты очень храбрый, раз не боишься любить его. сонхун опускает глаза на свои туфли и умалчивает о том, что сам чонвон не раз отвлекался, останавливая свой взгляд на хисыне. если ему, конечно, вдруг не показалось. — он ко мне в магазинчик очень часто заходит, иногда что-то покупает, но чаще просто разглядывает товар. вот и влюбился как-то, сам не заметил, — хисын вздыхает, потирая шею. — у него необычный голос, — замечает сонхун и понимает, что попал в яблочко. — да! это именно то, что меня привлекло в нем больше всего. ты не говори чонсону, но я уже пару раз ходил в церковь, чтобы просто послушать его, — хисын сжимает отводит взгляд. — я бы хотел записать с ним песню. — мне кажется, ваши голоса бы хорошо звучали вместе. хисын на ровном месте давится воздухом и громко-громко закашливается, стремительно краснея. его кончики ушей горят, совсем как лампочки, словно бы оповещая о его влюбленности. сонхун сразу же заходится смехом и хлопает того по плечу. — я уже пойду, наверное, — он медленно начинает, поглядывая на часы, когда ли приходит в себя. — а я буду всю ночь думать о нашей с ним песне. пока, — машет рукой хисын и быстро уходит, вжимая голову в плечи и громко шмыгая носом от холода. улыбка мягко ложится на губы сонхуна, разрядами переходя на кончики ушей и глаза. ему тоже стоит поторопиться.

***

наверное, жизнь сонхуна очень странная. в каком-то роде безумная в своем однообразии и единичных случаях безобразия. он, словно бы окунувшись в воду, игнорировал все, что происходило на поверхности — вокруг него. он еле слушал учителей на уроках, игнорировал одноклассников, все ждал момента, когда появится возможность убежать в лес, где он побудет в дорогом ему одиночестве или же прибежать к друзьями. единственным настоящим людям в этом проклятом городе. сухие слезы, точнее сгустки невидимой грусти и душащего безразличия ко происходящему, собирались в уголках глаз. стоило пустоте занять место людей, и сонхун чувствовал себя понятым. чуть-чуть. совсем немного. если это, конечно, не была ложь сама себе. и сейчас сонхун стоял посередине моста и не знал, куда ему стоило повернуть. к лесу или магазинчику чонсона? у него была сегодня смена? сонхун напряженно думает и хмурится, притоптывая ногой. решает и, не теряя времени, поворачивает. — его нет здесь сегодня, — разводит руками рики и сочувствующе протягивает сонхуну маленький леденец. за счет чонсона, естественно. — черт, — цокает сонхун и собирается уже идти к лесу, как вдруг рики его тянет за рукав на себя. — быстрее, в кладовку! — чего? сонхун напрягается, поднимая ноги, стараясь не задеть продукты на прилавке и перескакивает на другую сторону. он мгновенно открывает дверь за кассой, и рики закрывает его, при этом прислонив указательный палец к губам. — чшш! у кого какие демоны на уме, так ведь? сонхун чешет переносицу и включает себе свет и садится на привычный диванчик. в принципе, здесь и жить можно: спать есть где (диван), купаться (раковина сойдет), в туалет сходить (не в раковину, там и туалет есть!) и запасная одежда с едой есть. но отчаянные мысли сонхуна прерываются открывающейся дверью в магазин. значит, зашел посетитель. — привет, — голос рики непривычно мягкий и тихий. — эм, привет, хаха, — а это голос незнакомого парню сонхуна. пак напрягается и тихонько прилегает к двери кладовки. раз уж возможность появилась, он же не дурак ее пропускать. он был наслышан про нишимуру рики. знаменитого и притягивающего внимания японца в их городе. он был необычен во всем, начиная от действий и заканчивая отношениями с людьми, которые были намного старше его. тогда это вызвало сильный резонанс у них в городе, а рики ходил и улыбался так хитро и непринужденно, заставляя усомниться в его молодости. по его глазам и мыслям он был явно на пару шагов впереди своих сверстников и, нередко, взрослых людей. хотя чонсон все так же называл его маленьким ребенком, говоря, что эмоционально он такой же дурак, как и все они. — тебе как обычно, да? он знает о рики совсем ничего. в основном со слов чонсона, злых уст, разносящих слухи и самого нишимуры, который отчего-то доверял сонхуну. — ага. ящик открывается с помощью ключа, шорох перебираемых пачек и закрытие ящика обратно на замок. — вот держи. — ой! что-то падает на пол, и неизвестный парень много-много раз извиняется. — да ничего, сону, все в порядке. сону? ким сону? самый светлый ангелок, невиннейший парень? лицо сонхуна скашивается в догадках, и он еще сильнее прислоняется к двери. — здесь так жарко, хаха, — сонхун еле сдерживается, чтобы из кладовки ему не закричать, насколько у рики вымученный смех. — да, действительно. эм, ну, это, я…пойду? — до встречи, сону. — до встречи, — парень хихикает и уходит. дверь магазина закрывается, зато кладовки резко открывается, но сонхун успевает профессионально встать за секунду до катастрофы. — сонхун, я такой неловкий! — рики вешается на шею сонхуна и ноет ему в шею, драматично закрывая глаза. — ты был не хуже него, в принципе. — эй, он очаровашка, — сонхун морщится от тычка рики. — как скажешь. нишимура возвращается обратно к кассе, а сонхун становится напротив нее. на этот раз он человеческим способом аккуратно проходит по стороне. они молча смотрят друг на друга, и рики начинает игру. гляделки. он обожал играть в это с сонхуном каждый раз, когда они виделись. самое интригующее было, что победитель всегда был разный. первым у кого начинаются слезиться глаза — рики. он шипит от боли, но героически держится, а сонхун старается сохранить спокойное лицо, криво улыбаясь от боли. — я не могу! — как же больно! они оба кричат, как вдруг в магазинчик заходит покупатель. рики с ужасающе широко открытыми глазами поворачивается на парня. — епт, ты под наркотиками? — испуганно и с некой издевкой спрашивает енджун. за его спиной появляются субин и бомгю. они немного наклоняют свои головы, чтобы пройти внутрь — настолько они высокие. — не, ты что, я играю. вот мой оппонент, знакомься, — рики рукой показывает на сонхуна, который, как деревянный солдатик, оборачивается и кивает, здороваясь. енджун, субин, бомгю, а также кай с тэхеном — были знакомы почти с половиной города, а другой известны. они являлись довольно популярной в интернете рок-группой. сонхун их знал как бывших лучших друзей хисына, который в последнюю секунду отказался быть частью их группы. почему он это сделал было легко понять — хисын был одиночкой, особенно, в музыке. — один лучше другого, — говорит бомгю, впечатленный специфическими выражениями лиц парней. — чонсон здесь? — напрямую спрашивает енджун, опираясь руками о кассу. — а зачем он вам? — нагло спрашивает рики и, не разворачиваясь от парней, закрывает дверь кладовки. сонхун внимательно (у него нет выбора) следит за движениями нишимуры и понимает — ему никогда бы не хотелось быть его врагом или ядовитом другом. ведь сейчас парень очень умело обманывал их, вводил в заблуждение. — он в кладовке? — субин косится, оглядывая дверь за спиной японца. — нет, конечно, — рики делает шаг назад, прислоняясь лопатками. — а ну покажи, — требует енджун, собираясь перепрыгнуть через кассу. атмосфера накалялась. — если бы чонсон был здесь, он бы уже сам вышел, — вмешивается сонхун, сжимая губы. парни смотрят на него и задумываются. — ты опять с нами в игры играешь, — щурится бомгю и закатывает глаза. — значит, сегодня не его смена. — попробуйте в церкви поискать, — услужливо язвительно улыбается им нишимура и показывает в ответ енджуну средний палец. рики громко смеется, стоит двери закрыться, и сонхун решает дать ускользнуть ему поражению в этот раз. игра расплавилась, размылась из-за непонятных событий. — я от них чувствую очень странную ауру. вроде нормальные парни, а вроде мне так хочется поиграться с ними, — японец дергает бровью и улыбается сонхуну. по-настоящему. словно бы говорил о своей собачке, а не своих странных стычках с парнями из рок-группы. сонхун фыркает и вытирает текущие по щекам слезы. — интересно, что им от чонсона нужно? — а еще интересно, что у тебя сону покупал, что ты так ящиком хлопал? — вопрос попал в точку, рики ловят с поличным, сонхун понимает это по его глазам. у них с ним непонятные отношения. сонхуну японец казался открытой книгой. в нем было что-то знакомое и родное, позволяющее им построить свою связь, дружбу, которая была бы явно крепче, чем обычное знакомство. — я тут сигарету подпольно продаю, — неловко признается рики, почесывая макушку. он похож на нашкодившего котенка, знающего, что сделал плохо, но собирающегося продолжать. сонхун качает головой, шокированный, как на него накатывает еще одно озарения. — почему у тебя покупал сигареты ким сону? — а вот это вопрос, потому что чонсон на днях рассказывал мне, что видел целую и упакованную пачку сигарет в мусорке. ее не использовали совсем. купили и выкинули. потом оказалось, что это были именно те сигареты, которые покупает сону. прикольно, да? — ведет бровью рики и взъерошивает волосы. — определенно, — выдыхает пак. они болтают еще некоторое время. нишимура рассказывает о том, как его достала школа и то, что он, скорее всего, свяжет свою жизнь с танцами. сонхун его выслушивает и поддерживает. в рики всегда была творческая стезя, так что он вряд ли ошибется с выбором. сонхун же недолго думая, делится с рики историей книги, которую прочитал недавно. о себе ему рассказывать было нечего. все так же: гулял с чонсоном и хисыном, на днях познакомился с джеюном, уже, наверное, забывшим, кто он такой. пак прощается с японцем и уходит. теперь его путь ведет к лесу, встречающим его тишиной и спокойствием. сонхун расслабляется и отпускает дневные заботы. здесь не нужно ни о чем волноваться. он может послушать истории природы и распутать клубок тревожных мыслей. пак, находящийся в полудреме, с легкой, почти что полупрозрачной, грустью приподнимает рукав рубашки, оголяя руку до локтя. нагое, обнаженное, уязвимое. на такое больно и страшно смотреть, а самому безразлично. некоторые называют это слабостью, а другие своей силой, когда одерживают победу над своими демонами. а сонхун? ему хотелось бы прижать себя маленького и долго вымаливать прощение за то, что делал с собой и делает до сих пор. пару из них только покрылись корочкой, а другие белыми зажившими полосами бегут по коже. их много. действительно много. пак никогда не хотел считать точное количество. разве боль можно измерить? кончики пальцев, подрагивая, касаются сгиба локтя и идут вниз, надавливая на одни из самых первых шрамов. тогда ему казалось, что он сможет избавиться от них, что это был единичный случай. сонхун, по-настоящему обессиленный болью, безвольно опускает руку и пустым взглядом смотрит на фиолетовые цветочки перед ним. в тишине вода капает ужасно громко. наполненная ванна, не включенный напор воды и падающие капли воды, как свидетельство о том, что здесь недавно был человек. пак наклоняется вперед, складывая руки на коленях и ложась на ладони. он вздыхает и закрывает глаза. в мыслях он улетает далеко. он мечтательно парит в облаках, прорывается сквозь них и ускользает от ссор с матерью, всегда начинающихся с ее недовольства. он убегает от ее ядовитой любви, ненужных объятий, после того, когда она правда переходит черту в своей ярости. сонхун, громко и ярко смеясь, кружится в облаках, прячась от вины за свое существование. сонхун во снах, сонхун, летающий в облаках, сонхун счастливый — за гранью. интересно, придет ли сегодня джеюн? он говорил, что приходил сюда довольно часто. но вокруг сонхуна сгущается тишина, которую можно легко прорвать, однако сам он не осмеливается. он теряет счет времени. сколько прошло с момента, как он пришел? сколько дней назад он познакомился с джеюном? казалось бы, недавно, а на душе ощущалась пропасть с размером пару лет, если не десятков. сонхун последний раз закрывает глаза, любуясь светлыми облаками, и открывает их, сталкиваясь с реальностью, в которой солнце уже садилось за горизонтом. ему пора идти. он встает с места, отряхивает следы дерева, потирает заспанные глаза и уходит. лес провожает его также, как и встречал.

***

сонхун танцует. он, выгибаясь назад, тянет руку к темноте, что ждет его с открытыми объятиями, ведущими к бездне. он кружит по комнате, порхает в массивных черных ботинках по паркету и, кажется, в любую секунду может раскрыть невероятной красоты крылья за своей спиной. сонхун позволяет себе заигрывать. он подпрыгивает и мягко, с невозможной для человека грацией ложится на пол, учащенно дыша и наконец открывая глаза. в такие моменты пак сонхун переставал существовать. от вечно серо-черного парня с сумкой наперевес оставалось ничего. изнутри расцветала истинность, к сожалению, уязвимая перед лучами реальности. она находила себе место в темноте пустой комнаты, в которой оставался только сонхун и его отражение в зеркалах вокруг. именно тогда сонхун чувствовал себя. в кончиках пальцев рук, в ногах, в растрепанных волосах, в силе мышц, в нежности движений: он ощущал материальность себя и находил ее настолько волшебной, очаровывающей, что она дарила ему огромное и неконтролируемое желание. желании, которое оставалось в подсознании и уберегало его от конца, заключающегося под колесами проезжающегося поезда или лезвии в ванной. сонхун медленно встает, тяжело опираясь на руки. локти дрогают, и он падает. боль пульсациями плывет по телу сверху вниз и постепенно исчезает, совсем как облака, всегда спешащие вперед. сонхун мечтает, чтобы его душа так же исцелилась.

***

— пак чонсон! — восхищенно кричит сонхун, а хисын подбегает и сует руки в волосы парня, тормоша их. — не трогай, это мое достояние! — довольно говорит чонсон, нарочито надменно маша головой из стороны в сторону, выпендриваясь. хисын смеется и отходит на шаг назад, рассматривая чонсона. сонхун скрещивает руки на груди и с восхищением качает головой. совсем изменился. пламя. оно горит, начиная с самого сокровенного — сердца. волосы чонсона горят, его взгляд цепляет иначе, чем раньше. волосы — красные, алые, такие же яркие, как и глаза обладателя. — тебе идет, — говорит сонхун, улыбаясь. они смеются, все еще шокированные. в городе, наверняка, все будут об этом говорить. чонсон начинает рассказывать, как красил свои волосы и как краску сначала купил бордовую, а потом чуть не расплавил свою голову чересчур горячей водой. — в общем, никому не советую красить волосы одному! особенно, в первый раз, — заключает свой рассказ чонсон, хлопая по кассе. — ага, настрадался ты, но оно того стоило. ты прямо очень изменился. хисын и сонхун, зачарованные, не могут оторвать глаз от друга, не веря, что это все тот же человек. сонхун кусает губу, думая, что ему бы, может быть, наверное, в какой-нибудь из вселенной подошел бы платиновый цвет. холодный, похожий на лед своей морозностью, и волшебный, присущий зимним лесным эльфам. сонхун вздыхает и натягивает улыбку. — мне пора идти. пока, примерный-работник-всегда-уходящий-с-работы-за-пятнадцать-минут, пока, серцеед-красавчик-завоеватель-всех-уязвимых-сердец, — с хитрым смешком пак прощается и уходит, слыша, как парни продолжили говорить. он направляется к лесу. последние дни природа звала его. в темноте, скрывающейся за обратной стороной век, во снах и в случайных песнях, играющих на радио. он ступает по шуршащим тонким ветвям, размягченными листьями и тонкой тропинке. она ведет его к тому же месту, где он был в прошлый раз. сонхун не любил перемены. он не был смелым и амбициозным. его не привлекал риск, азартные игры или большие деньги. даже маленькое счастье казалось ему бесполезным. не для него. сонхун садится и прячет лицо в руках, вслушиваясь в звуки леса. лес, казалось, был глухой, ведь он всегда пел чересчур громко. иногда пак думал, что было бы лучше, если бы лес умел шептать людям на ухо и предсказывать их судьбу. карта таро, когда-то раскиданная рики по шутке, с порывом ветра порвавшаяся у него в руках. неподдельное удивление, смешанное с ужасом в глазах напротив, а затем следующее за этим вспыхивающее любопытство. словно бы судьбы людей — игрушка, в которой можно ошибиться. смерть. сонхуну выпала она. она, на самом деле означающая перемены, похоже, сулящие что-то разбитое. разорванное. надломанное. сонхун сам такой сейчас. он вздрагивает, когда слышит быстро приближающиеся шаги и человека рядом. — привет. сонхун поднимает голову и сам не понимает, почему улыбается. наверное, потому что улыбке напротив невозможно противостоять? она заряжает светом. вокруг джеюна всегда такая аура, что неважно, в каком он настроении — к нему люди тянутся. они чувствуют свет вокруг него, его воздушности и теплоте улыбки. — привет, джеюн. они пересекаются взглядами. серый и до одури горящий теплый коричневый. от джеюна пахнет домашним печеньем. ток. он всегда проходит тонкой нитью между ними, заряжаясь на концах. — ты как? — джеюн облизывает губы и мягко растягивает их в улыбке. — хорошо. а ты? — вдруг сонхуну хочется плакать от того, насколько он жалкий по сравнению с джеюном. он светится, ему не место с ним, даже на доли секунд. — тоже! сегодня был такой насыщенный день, — вздыхает шим, и улыбка остается шлейфом. сонхун склоняет голову. он отсчитывает удары своего сердца и говорит себе, что уйдет на десятом. свет его раздавит. ему привычнее в темноте — там, где никто не может дотянуться до него. два. когда он смотрит на джеюна, ему кажется, словно они давние знакомы. будто бы они похожи. но разве это похоже? пять. джеюн радует церковных детей, дарит сиротам игрушки и готовит для всех печеньки. еще и с легкостью знакомится с людьми, очаровывая их своей дружелюбностью и уютом. десять. сонхун резко встает. встряхивает волосы и делает шаг. — постой, — джеюн хватает его за руку. — не уходи. сонхун напрягается. ладонь, держащая его сейчас — горячая, греющая, а его холодная и сухая. и пак думает, что этого достаточно, чтобы забыть друг друга и больше никогда не видеться. — пожалуйста, — голос шима стихает, и он опускает голову, зажмуривая глаза. сонхун поворачивается к нему, отпуская руку. — почему? — почти равнодушным шепотом, казавшимся самым взволнованным криком. джеюн смотрит на него снизу верх и в глазах — слова. сонхун долго смотрит в них сверху вниз и пытается расшифровать, но буквы не складываются, и он полагается на чувства. они же подскажут правильно, так? шим протягивает к нему руки и обвивает вокруг тонкой талии сонхуна. он, не зная, с нежностью и отчаянием легко, но крепко сжимает зажившие порезы на боках. пак удивляется, не зная, куда деть руки и медленно, ужасно аккуратно, будто бы джеюн — волшебная мозаика, зарывается руками в его волосы, к которым давно хотелось прикоснуться. джеюн прижимается головой к сонхуну, проводя руками вверх по спине. пак опускает руки на плечи, и шим поднимается, сталкиваясь взглядам с паком. близко. горячее с холодным. застывший лед на поверхности у обоих. один из них освещаемый солнцем, а другой луной. джеюн кладет подбородок на плечо сонхуну и всем телом жмется к нему, носом ведя по шее. сонхун краснеет, покрываясь мурашками и неуверенно обнимает его крепче. в груди все смешивается, накладывается друг на друга, солнце встает сразу за луной, вселенная не была готова к этому. код красный. на щеках. сонхун задерживает дыхание, а его сердце бьется до ужасающего непозволительно быстро, словно бы тянулось к парню рядом. сам шим, кажется, был укачиваем колыбельной, настолько он был расслаблен в чужих руках. дыхание шима щекотало шею пака, а тот начинал привыкать к этому. джеюн в его объятиях — самое правильное, происходящее за эту неделю. сонхун крепче обнимает джеюна, прижимаясь щекой к макушке парня. он закрывает глаза и ощущает огромное солнце у своей груди. внезапно губы джеюна несильно двигаются, будто бы тот что-то говорил, и сонхун вздрагивает, и мурашки идут по его спине. шим немного отодвигается, все еще оставаясь в кольце чужих рук. он с невероятной нежностью, теплом и светом смотрит на сонхуна. никто никтоникто так никогда не смотрел на пака раньше. джеюн опускает глаза вниз, мягко делает шаг назад, разбивая объятия сонхуна. — извини, если тебе было некомфортно, — джеюн шепчет и уходит, с каждым шагом быстрее отдаляясь. — давай еще раз встретимся здесь, — в мыслях сонхун кричит со скалы распроставшемуся лесу, а на деле еле заставляет себя сказать так громко, чтобы иметь сомнения, услышал ли его другой. сонхун долго смотрит на его спину, тропинку, по которой он ушел. он прижимает свою ладонь к шее и тупит взгляд и землю. румянец оцеловал его щеки, уши и нос. пак сонхун смутился. впервые из-за кого-то. впервые так, что он хочет, чтобы это случилось еще раз.

***

дни сонхуна заключены в рамки. образно говоря, конечно. его эмоции, действия, реакции, места, куда он ходит — цикличны. они ограничены, не многообразны и совсем не впечатлительны. сонхун давно искренне не радовался. он мог чувствовать себя спокойно некоторое время, но и оно уходило, стоило ему остаться наедине с собой. однако его мысли не имели границ. они были о чем угодно и когда угодно. ими никто не управлял, и сонхуна это действительно восхищало — то, что ему подвластен контроль над всем собой, помимо его мыслей, маленьких, скрытых от чужих ушей разговоров в голове. и сейчас сонхун был в замешательстве. ведь в тот момент, когда джеюн обнял его, он смутился. он почувствовал ужасный жар на щеках и в груди и недоумение, смешанное со смущением. если он, конечно, не путался в своих эмоциях. пак взъерошивает свои волосы, хватает школьную сумку и выходит из класса, стоит звонку прозвучать. он не прощается ни с кем — ему все равно на своих одноклассников и учителей, ровно так же, как и им. «интересно, как там джеюн?»: один и тот же вопрос все повторялся в его голове, словно бы пластинка, вынужденная прокручиваться на том же месте бесчисленное количество раз. от стен отдавалось эхо, разносило слова и переиначивало их. «может быть, у него что-то случилось в тот день, и он искал утешения?»: они отскакивают от стены и плюхаются на землю. полный бред. неужели у шим джеюна не найдется никого, с кем бы он мог поговорить? точно не у него. сонхун слышал, что у шима огромная семья — его отец, священник, обожал детей и своих, естественно, еще больше. «у него нежные руки»: сонхун мотает головой, хмурясь. «и взгляд солнечный»: уши предательски краснеют. «теплые объятия»: пак прижимает руки к лицу, пытаясь спрятать свой румянец. его тело помнит грустно-согревающе тепло джеюна, в чьих руках сонхун без сомнений смог бы заснуть. он топает к лесу. мысли, словно бы прикованные постоянно ведут его сюда, точно так же, как и ноги. он сам не замечает, подсознательно подводит себя к черте, у которой уже нельзя просто остановиться. ведь конечная — это только начало, поэтому необходимо продолжать двигаться, несмотря на страх. «зачем я ему?» сонхун садится на привычное место и закрывает глаза. лес. все такой же успокаивающий и до невозможности правильный, настолько подходящий, что слова кажутся нечитаемыми буквами. бессмыслицей. мысли путаются, громко плетут друг друга и в одно мгновение замолкают, оставляя заполненную тишину. у сонхуна начинает гудеть голова, и он с силой давит на виски. музыка врывается неожиданно — сонхун вздрагивает и резко открывает глаза, с удивлением замечая джеюна перед собой. тот с непонятной улыбкой, со сверкающими огоньками таинственности в глазах и, сонхун уверен, невероятно теплыми руками кидает свой телефон на лежащую сумку сонхуна, оставляя музыку играть из динамика. он садится рядом с сонхуном. их колени почти соприкасаются — разряды пробегают по коже вверх до кончиков пальцев. пак невольно затаивает дыхание и не смеет повернуть головы к джеюну, словно бы если потревожит, то тот, как бабочка, вспорхнет от дерева и улетит. — я слышал, ты танцуешь. покажешь? — джеюн смотрит на свои пальцы, не поднимая взгляда на сонхуна. «почему?» — сейчас? — мешкается пак. стеснение и неуверенность горячим шаром надуваются в области солнечного сплетения, в любую секунду грозясь создать беду. однако джеюн ждет, он молчит и хочет услышать ответа сонхуна. и обычно паку все равно. все равно, что о нем подумают — он и так разочарование. особенно, в своих глазах. но именно сегодня, в этот момент ему больше всего хочется показать джеюну то, что является его уязвимым местом. будет ли это ошибка? раскрывать свою слабость, свою самое сокровенное перед фактическим незнакомцем? пожалеет ли об этом сонхун? страх нарастает и ужасные мысли прыгают прямо перед храбростью, пугающе громко хрипя. они говорят, что сонхун недостаточно хорош, чтобы танцевать перед кем-то, они шепчут, что сонхун не достоин любви, ведь даже его мать не обращает на него внимание, а отец бросил его, потому что он был неловким и недостаточно покладистым, голоса кричат, что сонхуну совсем не стоило начинать танцевать, ведь его тело — уродство с никогда не заживающими побоями по всей коже. сонхун вздыхает. пусть хотя бы один человек увидит его. даже если он пожалеет об этом после. перед тем, как начать танец, он плавно двигается в такт музыке, настраиваясь и погружается в себя. в того сонхуна, который не боится. сонхуна, для которого музыка — движущее топливо, а рутина — эфемерна. каждая частичка его тела сливается со звуками, отдается и дышит вместе с раздающейся мелодией. его движения плавные, но сильные и грациозыне, захватывающие дух. когда сонхун танцует, кажется, происходит волшебство. сонхун превращается в прекрасного белого лебедя, порхающего по земле, изящно передвигающемся. пак видит себя в темноте, танцуя. вокруг него — пустота, и он единственный, кто может в ней ориентироваться. слушая музыку, он видит пути в темноте, он чувствует полупрозрачный свет и контролирует его. тьма сонхуна становится подвластной ему. музыка подходит к кульминации — сонхун к грани. его эмоции в своей силе множатся в бесчисленное количество раз, они равняются урагану, цунами, извержению вулкана: природной катастрофе. и как положено каждой катастрофе, она оставляет после себя последствия. сонхун аккуратно садится на сухую землю и пытается отдышаться, приходя в себя. ему боязно смотреть на джеюна. он боится увидеть осуждающий взгляд отца в глазах напротив. — удивительно, что о твоем таланте никто не знает, — шепчет джеюн и поднимается, подавая руку сонхуну. пак принимает чужую помощь и встает на ноги. он сжимает губы и смотрит на джеюна. что случится, если природная катастрофа пересечется с цветением магии? потому что сонхун чувствует именно это, смотря джеюну в глаза. противоречие. шим восхищен, блестит радостью и удивлением. — ты великолепно танцуешь. явно не сравнится с тем, что крутят по телевизору, — джеюн не отходит ни на шаг от сонхуна, а пак боится и движения сделать. — я хуже? — тихо, насколько это возможно, когда человек стоит на расстоянии ладони от тебя, спрашивает сонхун, опуская глаза вниз. джеюн поперхается. он принимает вопрос пака за шутку, но видя, что тот абсолютно серьезен, обида расползается по его груди. и возникает необъяснимое желание защитить и окружить заботой. опровергнуть сомнения и убедиться, что правда дошла до парня напротив. — нет, нет, ни разу. ты в сто раз лучше, чем все эти профессионалы. ты невероятно танцуешь, в тебе есть чувства, — джеюн мягко, аккуратно, словно бы боясь спугнуть, касается подбородка сонхуна, заставляя того посмотреть в глаза. и у сонхуна внутри взрывается все. мурашки, вместо фейерверка, бегут по коже, а в голове появляется множество вопросов. счастье и смущение смешивается вместе с тревогой и страхом, они окрашивают друг друга, вызывая кислотный ком в горле. он в реальности, откуда столько чувств, которые он считал давно забытыми? — спасибо, — выталкивает слова из себя сонхун и делает шаг назад. это ненормально — то, что с ним сейчас происходит. джеюн тоже отстраняется и садится обратно. он с осторожностью смотрит на сонхуна, физически не в силах оторвать от него взгляда. что-то происходит с сонхуном, однако он не может понять этого. ему хочется обнять парня, но тот кажется таким далеким и недостижимым, будто бы даже крику не достигнуть его. — тебе спасибо, что показал мне… — джеюн почему-то запинается и не договаривает, замолкая. сонхун кивает ему и говорит, что ему пора идти. руки подрагивают, а сердце не перестает биться, словно сумасшедшее. джеюн растерянно машет ему рукой, не понимая смены настроения, и сонхун игнорирует грусть, кольнувшую внутри при виду расстроенного шима. его шаг превращается в бег, слезы зарождаются прямо внутри, а на губах остается все не озвученное.

***

чонсон, конечно же, на работе. его волосы непривычно осветлены, и сонхун улыбается ему, с трудом растягивая уголки губ. — что-то случилось? — сразу же напрягается чонсон, внимательно оглядывая друга. — а должно было? — сонхун наигранно непринужденно прячет руки в карманы, словно бы так дрожь уйдет из них. — я же не слепой, сонхун. что случилось? сонхун долго молчит, и чонсон раздраженно-заботливо кидает ему, чтобы он собрался с мыслями, пока чай заваривается. мысли отказываются идти на контакт. дверь магазина открывается, и сонхун может с точностью сказать, кто это. это даже естественно. — что-то произошло? хисын удивительным образом всегда чувствовал, когда у сонхуна в жизни происходило какое-то дерьмо. — он таким ко мне пришел. не знаю, — чонсон взвинчен, это чувствуется во всем нем и его движениям. — расскажешь? — мягко спрашивает хисын. сонхуна грызет вина. он не понимает, почему рассказать о нем и джеюне так тяжело, он не знает, что с ним не так и ему ужасно стыдно, что хисыну и чонсону даже после стольки лет дружбы необходимо держаться на расстоянии, лишь бы не пересечь личные границы сонхуна. — я слишком много чувствую сейчас. и это отправная точка. потому что это — не привычный разговор. потому что обычный сонхун не испытывал эмоции долгое время. сонхуну нынешнему — чувства незнакомы совсем, апатия — его верная спутница, обрызгивающая водой любые эмоции на моменте их вспыхивания. сонхун задыхался — это было что-то знакомое. страх накрывал его. дальше он забудет эмоции, наведавшие его сегодня. апатия обнимает его за плечи и внушает, что все пережитое было иллюзией. — хотя, ничего особенного, — уверяет сонхун. чонсон пугается. этот страх в друге ужасает его. огонек, пусть и не самый уверенный и радостный, в глазах сонхуна погасает, увлекаемый в даль бесконечной тоски. пустоты, которая никогда не сменяется. — пожалуйста, говори. расскажи нам, — хисын просит. в его голосе слышится волнение и мольба. такая, какая возникает только у давних друзей, желающих искренне помочь с проблемой. — джеюн попросил станцевать ему. — что? — чонсон проливает содержимое своего стакана на пол, но не обращает на это внимания. — вы с ним настолько близки? атмосфера накаляется. сонхун сглатывает и снова прячет руки в карманы, сжимая их. танцы, конечно же, самое уязвимое, скрытое от остальных место в сердце сонхуна. — последнее время. мы видимся в лесу. я хотел там побыть один, но джеюн тоже проводил свое время в одиночестве там, так что получилось, что мы зависали там вместе. — и ты… — хисын не договаривает, не зная, как задать вопрос. — как ты решился станцевать перед ним? — говорит вместо него чонсон, идеально понимая хисына с полуслова. — не знаю. захотелось, — сонхун пожимает плечами, и впервые слезы душат его. впервые за долгое время он чувствует себя на грани слез. сонхун впервые за долгое время эмоционален — и он ненавидит это. потому что одна сменяется другим за доли секунды и мимолетная мысль способна обрушить на сонхуна устрашающие последствия. чонсон шокировано молчит и обменивается вопросительными взглядами с хисыном. все вокруг загорается красным, а затем стихает черным, споласкивается голубым, и снова окунается в черный, подсвечивается желтым и перебивается черным. черное, черное, черное: оно везде. но пак понимает: когда он с джеюном черный исчезает. — джеюн теплый. настолько, что я забываю о темноте, когда рядом с ним. я не знаю. просто кажется ему можно доверять, понимаете? — слова даются сонхуну с кошмарной тяжестью. — думаешь, он мог бы избавить тебя от твоей апатии? — аккуратно спрашивает чонсон. ведь это первое, что может прийти в голову волнующемся другу, и второе, что возникает, когда анализируешь чужую дружбу. — нет, — резко отвечает сонхун, а потом смягчается и объясняет. — то есть, я бы хотел, но это невозможно. мне с ним хорошо. и с вами тоже. но это немного другое… сонхун закрывает лицо руками, стирая подступившие слезы и тяжело вздыхает. у него нет подходящих слов, чтобы описать то, что у него внутри сейчас. это неправильно, непривычно и не по-сонхуновски. — все нормально, сонхун, — тихо говорит чонсон, кладя руку на плечо другу. шаг назад. вспышки блестят и переливаются прямо перед глазами, и дыхание учащается. чудовища тенями вползают ему под ноги, вживаются в темноту, раскрывая всю свою мощь и громоздкость — их сила ужасающа. она душит сонхуна, заставляет того упасть на пол и закрыть ладонями уши. до сонхуна доносятся взволнованные голоса, один из которых сочится светом, однако все, что чувствует он — всепоглощающую темноту, собирающуюся забрать его к себе. она смеется над ним, кошмарно давит, пугающе связывает и издевательски стискивает его шею. ему страшно — ему кажется, словно он сейчас умрет. сердце вот-вот перестанет биться, дыхание остановится, настолько он на грани. что по ту сторону? ему диктуют дышать, его держат за руку, кричат, но он не может и слова разобрать. еще немного и он сдастся. ведь смысл? апатия вернется, бессонница явит ему прекраснейшие кошмары в виде длинных теней, а слезы опять застрянут где-то в груди. совсем не как сейчас — они размазаны по его щекам и продолжают стекать, похожие на волшебные кристаллы. — дыши. дыши со мной. голос доносится смутно. сонхуна хватают за запястье и с силой отрывают от головы. он дергает вздох, но срывается, это его ломает. игрушкам свойственно ломаться. тогда они становятся испорченными, и их выкидывают в мусорку. — давай еще раз, все хорошо. сонхун пытается. он держится до трех, до четрех, но задыхается, сбивается, не удерживая вздох. он ненавидит себя. эмоции, как цунами, обваливаются на него, и это ненормально. сонхун думает, он не выдержит этого шквала. он больше не считает попытки. его ведет волна — причинившая ему боль, его держит на плаву вода — с острыми металлическими обломками внутри и ветер — принесший катастрофу, — двигает его вперед. — молодец. сонхун поднимает взгляд и со стыдом обнаруживает, что перед ним джеюн. стыд. рядом еще чонсон и хисын. сонхуна трясет, он видит это сам, ведь его пальцы не слушаются его. он опустошен. сонхун — город после природного бедствия, нуждающийся в долгой реконструкции. — не хочу сегодня домой, — шепчет пак. это «сегодня» скользит, подхватываемое ветром, и превращается в самое настоящее «всегда». и парни это ловят, понимают. — хорошо, тогда пойдем ко мне, это ничего, — мгновенно уверяет чонсон, приобнимая. парни на коленках, а сонхун обессиленный сидит на полу. он вытирает слезы, шмыгивает и взъерошивает волосы. — я тебя отмажу перед мамой, — обещает полушепотом хисын, с осторожностью трепля волосы сонхуна. пак опускает голову, физически ощущая виноватый и заставляющий его трепетать взгляд джеюна, не предпринимающего попытки заговорить.

***

— это было не из-за тебя. прошел месяц. ровно столько сонхун не виделся с джеюном, и ровно столько он безумно скучал по нему. это дико, да? так много думать о человеке, который не является тебе даже другом. сонхуну тяжело вериться, что ему удалось подпустить человека так близко к себе, когда их время, проведенное друг с другом, основывалось в основном лишь на отвлекающих разговорах. после того случая сонхун по чуть-чуть начал чувствовать. это были как пятисекундные цветные кадры в целом часовом черно-белом фильме, но это был прогресс. для него такое было необычным, удивительным настолько, чтобы он наслаждался эмоциями, а не задыхался от страха. но джеюн не появлялся на их месте. сонхун слышал, что джеюн сломал руку или что-то того, поэтому лежал дома, восстанавливаясь. пак не раз желал сорваться и прибежать к парню, но останавливался, понимая, что ему там не место. сам шим не выглядел измученным или больным — его кожа все так же сияла, губы были розовы и глаза сверкали, разве что во взгляде его была невероятно красивая и беспокоящая сонхуна грусть, смешанная с чем-то ужасно знакомым и оттого пугающим. — тогда из-за чего? сонхун молчит. в нужных словах — кошмарно тяжелая и неподъемная искренность. она глупа и, кажется, не имеет причин быть. сонхун считает ее тупостью, а не стоящим объяснением. — скажи правду, — просит его джеюн, смотря на него так, словно бы глазами говоря ему, что не осудит ни за что, кроме лжи. его глаза сверкают так же, как и в прошлую встречу, так же, как и всегда, и это очаровывает, пленит сонхуна. он делает глубокий вздох и решается. — потому что ты особенный, и танцы много значат для меня, — признается сонхун, смотря на свои коленки. он сразу же сокрушается на себя, предполагая, насколько несуразно звучали его слова, и почему он только первым сказал одно, а не другое? он ругает себя и просит заткнуться, но джеюн перебивает его мысленный монолог. — ты тоже, сонхун, — шим не отрывает от него взгляда, тоскливо улыбаясь. вопросы с ударяющими хлопками лопаются, и от накативших эмоций у сонхуна начинает болеть голова. имел ли он тоже самое? или другое? — можно я скажу кое-что? — в глазах джеюна появляется темнота, сокровенная и до этого самого момента никогда не появляющаяся в нем. сонхун кивает, тревожно внимая следующим словам. в его мыслях проскакивает мысль, что, возможно, ожидание их встречи было символичным. им нужно было обдумать все и прийти к тому, где они сейчас. пак внезапно чувствует огромную благодарность за их разговор, встречу, знакомство. — меня отец избил. сам всем соврал, что я руку сломал, но на деле у меня просто синяк огромный был на лице, на ребрах все еще заживает. плюс из-за него у меня ушиб на пальце и разбита губа, — джеюн на одном дыхании произносит слова, непроизвольно сжимая левую руку в кулак. пауза. оглушающее откровение. вопиющая тишина. пак заторможено пялится на него, обрабатывая сказанное парнем. разве его отец не священник? разве его отец это не тот, кто молится Господу каждый день и проповедует добро и прощение? брови сонхуна хмуро изгибаются, и он переводит взгляд на руки джеюна — указательный палец на правой руке заметно опух, на костяшках заживают маленькие раны, а на иссушенных губах виднеется белая полоса зажившей раны. — ты можешь ничего не говорить, все в порядке. просто хочу, чтобы ты знал. мой отец совсем не хороший человек. у него пять детей, и все из нас были хотя бы ранены им, включая маму. я привык. на самом деле в основном получаю я — думаю, так лучше для нас всех, — джеюн останавливается, переводя дыхание, успокаивая бурю в себе. сонхун может прочувствовать тяжесть секрета, открывшегося перед ним. джеюн словно бы приглашает сонхуна пройтись по мосту его чувств, потому что сейчас сонхун отчетливо их понимает. яркий и солнечный блеск глаз джеюна застилают слезы, и пак не замечает, как они появляются и у него. ему ужасно сильно хочется накрыть мелко дрожащие руки парня рядом и поддержать, но он боится, что это будет слишком и неуместно сейчас. — мне было семь лет, когда он первый раз побил меня. откуда мне было знать? — речь джеюна сбивчива, с его губ срывается боль, ужасная обида и разочарование. — откуда мне было знать, что люди такие жестокие? я рассказал маме, что мне нравится один мальчик из церкви, а папа разобрался с этим: постриг меня налысо и отпорол, сказав, что я неправильный. я — ошибка. джеюн замолкает, смотря перед собой. он открывает рот, но отступает, так и не решаясь сказать что-то. сонхун переводит взгляд с его пальцев на его щеки и медленно подносит руку, стирая слезы. шим перехватывает его и переплетает их пальцы — удивительно, но даже сейчас он теплый, даже сейчас, когда внутри него холод и боль, он находит в себе свет. — я думал, что я неправильный, когда папа меня бил. я — ошибка. мне было шесть лет, и он каждый день называл меня «педиком» и бил, потому что один раз воспитательница в детском саду заметила, как я чмокнул мальчика в щеку. думаю, он поэтому ушел от мамы. сонхун все помнит. до единого. и как он в суде с силой мучительно сжимал побои на руках, напоминая себе, какой монстр перед ним, заставляя себя остаться с истерично равнодушной матерью, а не мужчиной, который оставлял на его тощем теле побои. тогда он ни слова не сказал о жестокости отца, потому что маленький сонхун догадывался, какими последствиями это могло обернуться для него и мамы. сонхуну было десять лет. тогда он выбрал мать, полностью игнорирующую его годами и заметившую его, только когда у нее начались громкие срывы, нуждающиеся вылиться на кого-то. джеюн грустно хмыкает и опускает глаза на свои ботинки. вдруг на его ногу падает пожелтевший листок, а следом крошечная капля дождя. — дождь. чужие пальцы крепче сжимают, согревая, и сонхун тянет шима вперед по тропинке. стоит поторопиться, пока не начался обещанный прогнозами ливень. — можем остаться у хисына, — пак достает ключи из кармана толстовки и вертит ими в воздухе. — он одолжил их на сегодня. у него дома никого нет, а он на работе. они улыбаются друг другу и ускоряются, чуть ли не переходя на бег, сжимаясь от настойчивых капель. джеюн не отпускает сонхуна ни на секунду. так правильно, так нужно. пак не замечает своей улыбки, пока они не забегают в подъезд. сырость, пустота, но почему-то на душе у него спокойствие и… отсутствие ужасающих, черных, желающих затащить его в темноту, мыслей. они отступают. квартира хисына действительно пустая. сонхун быстро находит две кружки, печеньки и чай. — уютно, — джеюн осматривается и улыбается. — держи полотенце, — сонхун протягивает его шиму, однако тот, взяв вещь в руки, не вытирает себя, а парня напротив. он, хихикая, с нежностью растрепывает мокрые волосы и заботливо сушит шею. джеюн облизывает губы — черт, как же сонхун обожает в нем эту привычку, — и поддается вперед, до кошмарного близко, до смущающего горячо. они почти соприкасаются носами, и глаза, самые красивые глаза в мире сонхуна, спрашивают его. — можно? — джеюн озвучивает полушепотом, и пак кивает, задерживая дыхание. мягко. тепло. правильно. джеюн мнет его губы, нежно укладывает руки на плечах и прижимается всем телом. пак почти задыхается в эмоциях и старается передать все то же своим поцелуем. он знает, что он не умеет целоваться, но разве это важно? любовь шим джеюна — трепетная. она заставляет сонхуна краснеть, желать прикасаться в джеюну еще больше, целоваться чаще и любить в ответ сильнее. его руки на талии шима, невесомо сжимают и заключают в объятия. — знаешь, я всегда мечтал сбежать. сонхун вопросительно смотрит на джеюна, который немного отклоняется, опираясь только на переплетенные руки на его пояснице. — в переносном смысле. сердце пака сжимается от страха осознания, оно падает вниз и крушится на мелкие кусочки от боли, от понимая, что человек, который ему так сильно нравится, ощущал то же самое, что и он. — я тоже, — сонхун тихо говорит, опуская голову на плечо джеюна. шим поворачивает лицо к его уху и оставляет мягкий поцелуй на виске. мгновенный румянец на щеках, волной приливающее тепло и любовь. — но сейчас я хочу сбежать в другом смысле. джеюн неуверенно улыбается и делает полшага назад. они долго смотрят друг другу в глаза, мерно дыша и, кажется, эмоционально раскрываясь с новой стороны. и сонхуну так сильно нравится это. впервые его не пугают перемены, он ощущает, словно бы наступило то, что всегда оставалось незаполненным в его жизни. он находит себя в спокойствии рядом с джеюном. — хочешь вместе? сонхун спрашивает, даже не надеясь на положительный ответ — скорее, хочет дать понять джеюну, что готов сорваться с ним в неизвестность. — хочу. с тобой. джеюн прижимается губами к чужим еще раз, и все правильно. ветер врывается в квартиру сквозь открытые форточки, приносит с собой запах выпечки из ближайшей кофейни и сигарет, может быть, от хисына, возвращающегося домой. джеюн поворачивает голову к сонхуну. они пересекаются взглядами. близко — можно услышать бьющееся сердце напротив. мост ведет сонхуна к джеюну, и тот сломя голову, откинув страх, бежит вперед, потому что позади — ничего. ему терять нечего, а рядом человек, с которым ему ужасно тепло. джеюн — солнце. в его взгляде самая настоящая вселенная, состоящая из самых горячих, ярких планет и звезд, влекущих сонхуна. парень понял одно — когда он рядом с джеюном, ему спокойно. это спокойствие разливается по всему телу, создавая что-то новое — мягкое, согревающее и заставляющее смущаться. пак отводит взгляд. — я тоже. — куда-нибудь, где можно жить спокойно, чтобы я мог целоваться на улице и не бояться, что увижу осуждение. где смогу без страха сказать, что мне нравятся мальчики. я не хочу быть неправильным. джеюн размазывает слезы по щекам, и у сонхуна все сжимается в груди. он хочет погладить кончиками пальцев кожу джеюна и сказать ему, насколько тот прекрасен и ошибка — люди, ненавидящие его за любовь. он зол и расстроен одновременно, ведь это дерьмо не единственная проблема в жизни джеюна. сонхун со страхом тянет руки к джеюну, боясь отпугнуть того, но безумно желая успокоить парня рядом. джеюн медленно, словно бы сонхун был бы бабочкой, тянет свою руку к нему. ладонь к ладони, пальцы переплетаются, и сердце грозится выскочить из груди. пак задерживает дыхание и подается вперед, прижимаясь к джеюну. шим радостно-смущенно улыбается сонхуну в плечо и обхватывает руками талию сонхуна, поглаживая спину. пак устраивает подбородок на чужом плече и закрывает глаза. ему приятно. мирное дыхание, тишина леса и разделившиеся на «до» и «после» мгновение — на двоих. — попробуем? — спрашивает джеюн с необычным огоньком в глазах, смотря на сонхуна. и в этот миг пак ощущает себя самым волшебным, невероятным и исключительным человеком на земле, ведь, он уверен, шим джеюн только на него смотрит таким взглядом. сонхун кивает и крепче сжимает чужую руку. они убегут. ветер развевает их волосы, треплет одежду и оглаживает переплетенные пальцы. все только впереди.