Он и его S

— День добрый, Сенджу, — Ран манерно поджимает губы, складывает руки на груди, смотрит на неё, как на малое дитя, склонив голову к плечу и дразня умилительно-издевательской ухмылкой. — Какими судьбами ты здесь в этот раз? Уже в пятый, кстати, раз за последнюю неделю. Она, дёрнув бровью, зыркает в его сторону злобным прищуром и тихо, но отчётливо произносит: — Иди в жопу. Риндо, развалившийся на старом диване, теперь садится поудобнее и толкает в бок скучающего Коко со словами: «Смотри, сейчас будет комедия». — Чего такая злая сегодня? — Это звучит убаюкивающе-нежно. Заботится, беспокоится, хороший — любой бы так и подумал. Любой, но не она. — Твою рожу увидела. А ну уйди с дороги, дылда, ты заслоняешь мне свет! — Сенджу толкает его и кое-как протискивается мимо. — Где мой брат? — Без понятия, — отзывается Риндо, — сказал, что скоро вернётся. — Раз так, подожду тут, — не допуская возражений, обрывает она и, бросив рюкзак, демонстративно опускается на пол около дивана, хотя Коко перед этим великодушно отодвинулся в сторонку. Она бывает тут так часто, что на неё уже никто не обращает внимания. Никто, кроме Рана — он-то каждый раз как добычу чует, когда заходит Сенджу, да и она никогда за словом в карман не лезет. Причину такой нелюбви с самой первой встречи никто не выяснял, но все поняли, что у каждого из них есть на то повод, и явно не один. Тем более это видно по ядовитым взглядам — он всегда смотрит так, будто что-то знает о ней, а она так, будто ей совершенно нечего скрывать, хотя явно что-то скрывает и за хитрой ухмылкой, и за брошенным невзначай в его сторону мрачным взором. — А что там слышно про Брахман? — Зевнув, начинает разговор Коко. — Говорят, какая-то непонятная банда, вроде как у них даже главы как такового нет. — Да есть у них глава, некий Кавараги — это всем известно, — вставляет Риндо. — Ну так а кто этот самый Кавараги? Хоть кто-то знает? Кто-то видел его? — Я видел, — заявляет вдруг Ран и наблюдает за дёрнувшейся светлой макушкой, что выглядывает над подлокотником дивана, — вот только из-за капюшона не разглядел его лица. Или её лица… — Думаешь, Кавараги — девчонка? — Хохотнув, спрашивает Коко. — Думаю, это тот… тот, на кого и не подумаешь сразу, например… — Ран говорит очень медленно, каждое слово намеренно растягивает, присаживается на свободное место с краю, подпирает голову ладонью и игриво пробегает пальцами по собственной щеке, а затем смотрит вниз на Сенджу. — Например-например-например… О, Сенджу! А всё-таки почему ты так зачастила к нам? Неужели дело только в Санзу? Дома на своего братика насмотреться не можешь? — Что ты пристал к ней? Может, она в тебя-придурка влюбилась, вот и приходит, — Коко ляпает то, что случайно рождается в его голове, и, конечно, не ожидает, что это станет первой каплей крови, упавшей в залив с акулой. — Влю-би-лась, — проговаривает Ран по слогам, будто пробуя, растягивает губы в улыбке, ничего хорошего не предвещающей. — Правда, что ли? Сенджу, ты влюбилась в меня, а? — Я тебя придушу однажды, когда свидетелей не будет, — шипит она в ответ, не смея признаться, что он прав, и сама пока не догадывается, что в его голове уже зреет план гораздо, гораздо лучше.

***

В каждый из следующих дней Сенджу проклинает глупого Коко, который по неведению сдал её с потрохами, потому что от Рана теперь вообще покоя нет. Несколько недель подряд она под видом «Посидеть с братом за компанию» или «Пойти с братом домой» бегала туда, где собирались остальные, лишь за тем, чтобы лишний раз увидеть только одного — самого отвратительного человека из всех существующих, в которого, однако, её угораздило втрескаться по уши. — Милая Сенджу, — почти шепчет он, подходя сзади и специально наклоняясь к её плечу, когда она сидит с конспектом, который притащила с собой, и тщетно пытается готовиться к зачёту, вернее, делает вид. — Такая молодец, учишься даже здесь. — Сколько раз говорить, не подкрадывайся, иначе огребёшь! — Почему ты всегда так жестока со мной? Я же к тебе со всей душой… — Потому что ты хитрожопый и противный. И души у тебя нет, так что нечего тут. Сгинь. — О, вот это было обидно! Моя невеста так плохо думает обо мне. — Эй, я думал, я — твоя невеста, — вякает Риндо и ржёт, а Сенджу сжимает челюсти покрепче, чтоб ненароком не плюнуть в лицо и тому, и другому. Она боится подумать, что будет, если Ран узнает, что это не просто дурацкая шутка Коко. Но он не узнает. Откуда ему, в конце концов? — Это правда? — Спрашивает однажды брат. Его манера всегда переходить сразу к делу Сенджу бесит, а сейчас так бесит вдвойне, потому что врать ему не хочется. Она успевает нахмурить брови и глянуть на него внимательно, будто не понимает, о чём её спрашивают. — Правда то, о чём треплется Ран? — И ты туда же, — вздыхает она, — сам и ответил на свой вопрос — он треплется. — Хочу, чтобы ты ответила. Так что, правда? Да! Да! Да! Да! Да! Сенджу вот-вот заорёт во всю глотку о том, что Ран ей нравится уже давно, заорёт так, что он сам услышит, но она знает, что тогда начнётся — прессовать будут со всех сторон — и братья, и не братья, и вообще все, кому не лень. И уж никто не посмотрит, что она какой-то там командир, потому что тогда она станет для всех тем, кем по сути и является, — просто девчонкой. Ох, пиздец-пиздец… Она обводит скучающим взглядом пустынную аллейку, пожимает плечами и мотает головой. — Нет.

***

Вечер на удивление спокойный. На заброшенном складе, где обычно проводили собрания или просто убивали время, сегодня только Коко, Санзу и Сенджу да ещё несколько человек из банды. Сенджу даже немного расстроена, неслась ведь под дождём сюда, промокла, даже зонт не спас, и устала, а его нет. — И где самые умные? — Спрашивает, как бы между прочим, намекая на Рана и его брата. — Переживаешь? — Улыбается Коко. — Не переживай, скоро придут в целости и сохранности. Решили показать одним придуркам, как стоит себя вести. Сенджу фыркает и не отвечает ничего, но почему-то после его слов ей становится тревожно. С каких пор она волнуется мало того, что не за кого-то из своих, так ещё и за такого отброса, каким для неё должен являться Ран. Да и чего за него волноваться, он сам кого угодно уработает за пять минут. Фу! Фу-фу-фу-фу-фу, иди в жопу, Ран. Просто иди в жопу! — А ты почему не с ними? — Вдвоём разберутся, не моё дело, — уклончиво отвечает он и глядит на неё так, чтобы она поняла — это и не её дело тоже. Сенджу не дурочка, Сенджу понимает — она здесь всё-таки чужая. Подбирается поближе к брату и сидит, притихнув и вслушиваясь в болтовню в стороне и шорох дождя по крыше. Настроение особенное — хочется, как в детстве, прижаться и прямо сейчас рассказать шёпотом всё-всё, причём чем тише говоришь, тем больше можно рассказать, и тем более личный получается секрет. Вот только то, что в девять лет нормально, в девятнадцать уже смешно. К тому же брат ничего не сможет сказать, кроме как: «Ну, не ходи сюда больше, тем более тебе здесь вообще быть нельзя». А как не ходить, когда уже и двух дней прожить невозможно без того, чтобы просто увидеть того, другого? Во всех смыслах другого, чужого, неправильного. Вот бы хоть кому-то рассказать. Некому. И никому. Рот на замок. Вот бы Ран тоже не узнал. Никогда. — Хайтани наваляли так, что он идти не может, — крикнул кто-то, распахнув дверь. — Да ладно? Не может быть. Сенджу крутит и дёргает нитки у разорванных на коленях джинсов и заставляет себя сидеть на месте даже когда брат и ещё несколько ребят срываются к выходу. Коко всё так же поразительно спокоен и смотрит на неё слишком уж внимательно. — Интересно, что случилось, да? — Почти шёпотом спрашивает Сенджу, когда молчать с ним рядом становится совсем уж неловко. — Не думаю, что что-то серьёзное, — говорит Коко и не скрывает хитрой улыбки, но Сенджу этого уже не видит, всё её внимание обращено к Рану, которого затаскивают в помещение вымокшим до нитки, грязным и, кажется, без сознания. Риндо взволнован так, что едва может внятно рассказать остальным, что же произошло — вроде ударили чем-то тяжёлым по голове и спине, Сенджу уже и не слушает, глаз не отрывает от лица Рана, которое без надменной улыбки и пронзительного взгляда кажется незнакомым. Стоит над ним вместе с остальными, и чувствует, как руки почему-то начинают трястись сами, а в голову врезается единственная мысль — пусть Ран и ведёт себя, как самая последняя тварь, но лучше грызться с ним и дальше, чем видеть таким — уязвимым, беспомощным, почти что… мёртвым? Нет! Фу-фу-фу! Такие, как он, не могут… нет-нет-нет, фу-фу-фу! Сенджу сама не знает, как додумывается до такого и за секунды пытается убедить себя, что ничего с ним не случилось, он просто в отключке, хоть и достаточно долго, по словам его брата. Аптечка оказывается под руками тут же, но смысла в ней мало, потому что у Рана даже видимых повреждений нет, и здесь никто не знает, что делать в таком случае — проще остановить кровь из носа, обработать ссадины и криво залепить пластырем раны. Сенджу тоже не знает, в голове каша из обрывков того, что успел сказать Риндо, и каких-то элементарных знаний о том, что пострадавшего нужно положить на ровную поверхность, не шевелить и поскорее вызвать скорую. — В больницу звоните срочно! — Прикрикивает она, и сама от себя такого не ожидает. — Надо было сразу туда. Зачем вы вообще его сюда притащили? Она присаживается на колени около него, быстро трогает дрожащими пальцами запястье, но его руки всё ещё мокрые и холодные после улицы, а её так и трясутся, поэтому проверить пульс не получается, Сенджу решает поступить проще — наклоняется ниже и прислоняется ухом к груди. Фу-фу-фу, бьётся. Почему-то слышится смех. Чужой. И голос. Его голос: — Какая заботливая. Обо всех в своей банде так же заботишься? Даже Коко, который вроде как знал обо всём заранее, не ожидает того, что происходит следом — Ран обхватывает Сенджу обеими руками и резко тянет на себя. Лицо к лицу, глаза к глазам и к губам губы. Она понимает сразу, что её обманули, как дурочку, слышит гогот со всех сторон, мычит и отчаянно рвётся из рук, которые именно сейчас как назло оказываются сильнее; начинает колотить его по плечам и спине, но, осознав свою беспомощность, вдруг хватает его за волосы и кусает в ответ. Он рычит от боли, но её не отпускает, как и она. Чувствуются слёзы одновременно от обиды, злости и стыда, чувствуется кровь во рту, потому что всё же удалось сделать ему больно. — Вот это страсть! — Комментирует Коко и громко аплодирует, пока братья пытаются растащить в стороны намертво вцепившихся друг в друга Рана и Сенджу. — Вы лучшие, просто лучшие! — Теперь-то я знаю, какой сладкий на вкус командир Брахмана, — говорит Ран, глядя ей в глаза, последние слова произносит особенно громко, чтобы всем здесь было слышно. Свобода такая — обманутая, готовая проглотить обратно вывернутую наружу постыдную правду, свобода с алыми, как закатные всполохи, щеками, с растрепавшимися волосами, с яростью и одновременно с мольбой во взгляде. У этой свободы в груди бьётся что-то ещё, кроме сердца. Бьётся и с каждым ударом распухает, мешает дышать, вот-вот проломит грудную клетку. Но этому не дают выхода — Санзу кое-как удерживает сестру, чтоб она снова не набросилась на Рана, который не скрывает гаденькой ухмылки и осторожно дотрагивается пальцами до прокушенной нижней губы. — Ты! Ты — скотина! Как ты мог, ты… Да после такого блевать хочется! — Она выплёвывает слова вместе со слюной и его кровью, хочет в его лицо, но не получается. — Так иди проблюйся где-нибудь, чего ж ты хнычешь? — Усмехается он, явно указывая на то, что видит её слёзы. А вдруг он их ещё и ощущал с самого начала? Зачем ты сказал, теперь же все видят! — Ты отвратительный, мерзкий, заносчивый! И рожа у тебя ублюдочная! И сам ты… ты… ты… дерьмо ты, а не человек! Тебе не жить! Тебе не жить, понимаешь? Она локтем толкает брата в живот, выворачивается из его рук и пулей вылетает из здания. Уже там, за стенами, в темноте, пока никого рядом нет, размазывает по лицу слёзы и горькую обиду. — Больше так не делай, — тихо произносит Санзу, глянув на Рана. — Почему же? — Убью, — отвечает он и уходит, а Ран понимает — ведь правда убьёт без лишних слов, от этого придурка нечего ждать, но вместе с тем ему кажется, что это придаёт некой перчинки всей ситуации. Представься ещё такая возможность — он бы повторил всё, только уж тогда держал бы милого командира Брахмана ещё покрепче. — Серьёзно? Командир Брахмана — Сенджу? — Спрашивает только опомнившийся от произошедшего Коко. — Наша Сенджу? — Она самая, — подтверждает Ран, улыбаясь своим мыслям. — Наша Сенджу. — Но, слушай… — Коко становится очень серьёзен. — Тогда надо бы извиниться, мы же не хотим конфликта. Брахман тоже, знаешь, не хрен с маслом, и, если Сенджу правда… того… командир, то ты себе действительно смертный приговор подписал. — Ерунда, оно того стоило. Она меня любит, — Ран не скрывает ликования, вскидывает брови. — Вот это да, вы только представьте: Сенджу Кавараги любит меня. Хотя это вполне закономерно. — Да не любит она тебя, — устало произносит Риндо и протягивает ему салфетку, которую старший прижимает к поврежденной губе. — Ты её бесишь. — В любом случае… — Ран на мгновение задумывается. — Ты прав, Коко. Нужно загладить вину… — Уж ты постарайся, не хотелось бы однажды найти тут части твоего тела в маленькой коробочке. — …заодно и проверить всё до конца. Позову её куда-нибудь, пусть думает, что это разборка, и готовится к худшему. Ох, как хочется познакомиться с командиром Брахмана поближе! — Брат, куда ещё ближе, она и так от тебя чуть кусок не отгрызла, — смеётся Риндо. — К тому же теперь попробовала твоей крови. Не боишься, что следующая встреча станет для тебя последней?

***

Сенджу чуть не задыхается, когда на следующий день, подходя к собственному дому, встречает всю счастливую троицу — Коко, Риндо и его брата, имени которого она старалась не вспоминать весь прошлый вечер и весь этот день, но всё равно почему-то повторяла его мысленно чаще обычного. В голове крутился тысяча и один способ уничтожить Рана, и вместе с этим не давало покоя то самое воспоминание, которое было одновременно и приятным, и мерзким. Пройти мимо. Пройти мимо и сделать вид, что этих придурков тут нет. Прожить ещё день и завтра же избить его так, чтоб живого места не осталось. Да-а-а-а… Зачем завтра? Можно сегодня. — Милая Сенджу, — негромко окликает Ран и деликатно помахивает ладонью, когда она оборачивается и смотрит на него, сощурив дёргающийся глаз, с удовольствием отмечает, что улыбка у него из-за вчерашнего ранения выходит немного кривоватой. — Не поверишь, я так переживал весь день. И вот решил прийти к тебе и попытаться исправить то недоразумение, что произошло вчера. Сенджу знает, что верить ему — себе дороже, но всё же решает послушать, что Ран в этот раз будет лить ей в уши. — Недоразумение — это твоё существование. Чего тебе? Говори и проваливай. — Ну что ж ты всегда такая суровая. Просто я подумал — зачем впутывать в наши с тобой дела других людей? Мы же можем разобраться со всем вдвоём, вместе, как взрослые люди. Правда ведь? Сенджу слышит странные акценты, которые он делает на некоторых словах, видит гаденькую ухмылку Коко и понимает — над ней снова издеваются. — Ах ты чёртов трус. Боишься, что тебя в один момент прищемят уже по-настоящему за все твои делишки? Как хорошо, что я не такая, как ты, и никогда не буду действовать руками членов банды, — правда зачем тебе знать, что я могу взять с собой кого-то, кто вместе со мной научит тебя вести себя подобающе. Она замечает в его взгляде нетерпение и злость, которые он, однако, сразу же скрывает. — Ну, что ты, Сенджу, с тобой только один на один, — говорит он. — Можешь даже место и время выбрать сама. И она выбирает, внутренне ликует, когда думает о том, что физическая расправа с предметом тайной симпатии, который поступил с ней, как последний мерзавец, принесёт ей хоть какое-то удовлетворение. — Значит, завтра в восемь. — Твёрдо произносит Ран, глядя на неё сверху. — Завтра в восемь! — Выкрикивает она и идёт к дому, как можно сильнее топая ботинками. — Они на свидание собрались или убивать друг друга? — Лениво тянет Риндо. — Она вроде бы хочет второго, — усмехается Коко, глядя вслед Сенджу. — Похоже, кому-то завтра пизда. Во всех смыслах. Братик, прости, ничего личного — ставлю десять тысяч на Сенджу.

***

В этот раз Вселенная явно не на стороне Рана, потому что наутро Сенджу краем уха слышит, что ночью он загремел-таки в больницу, причём уже вполне реально, нарвался на кого-то, кто был сильнее и удачливее. Слышит случайно, когда брат на кухне разговаривает по телефону, и сама тут же ляпает, не удержавшись: — Допрыгался он наконец, — и сразу чувствует, как внутри будто кто тугую струнку дёрнул, появляется неприятная дрожь в холодных пальцах и краснеют щёки. Ей стыдно даже подумать о том, что ночью она сто причин перебрала, чтобы не встречаться снова с Раном и не мстить за главу Брахмана, то есть за себя саму. Самое противное, что дело не в страхе, дело в чём-то другом — в иррациональном желании врезать чем-то тяжёлым, а потом прижаться. Ударить, обнять, ударить, обнять, ударить, обнять. А он бы только обнимал и всё… Фу-фу-фу, дура-Сенджу! — Я надеюсь, это не ты сделала? — Так строго спрашивает, даже смешно. — Конечно, нет! — Звучит слишком ненатурально, и этот жест с ладонью у сердца, кажется, лишний, потому что брат ступает следом и наблюдает, как она по-быстрому кидает тетради в рюкзак и шнурует кеды. — Сенджу, если это ты, лучше скажи сразу, — требует он и специально при ней высматривает хоть какие-то признаки ночной драки на её форменном балахоне, что висит на вешалке в прихожей. — Да спала я ночью, отстань! Если бы так легко можно было отделаться от себя самой. Сенджу чувствует себя героиней какой-то передачи вроде «Удивительное рядом», когда во время занятий ей приходит аж три сообщения от Коко, который, к слову, никогда ей не звонил и уж тем более не писал. ран сказал что не хочет ничего отменять он в больнице так что никакой подставы попросил чтоб ты пришла Сенджу несколько минут раздумывает, потом пишет ответ: скажи ему пусть сам идёт Медлит ещё немного, корёжит её изнутри от того, что и хочется сейчас посмотреть на Рана, и добить его руки чешутся тоже. на хер Добавляет ещё: и ты иди Коко Быстренько удаляет диалог и прячет телефон в карман. Сюрпризы на этом не заканчиваются — после лекций её поджидает Риндо. — Ты что здесь забыл? — Коко тебе писал? — Спрашивает тот и идёт за ней, не обращая внимания на её тон и на то, что она даже не остановилась, чтоб поговорить. — Писал. — Тогда пойдём, — на это она молча мотает головой, всем видом показывая, что ей чужие дела не интересны, но Риндо говорит то, что заставляет её остановиться: — Значит, глава Брахмана не держит своего слова и сбегает? Да-а-а, что ещё ждать от девчонки. — Давай адрес! И я пойду одна, тебя ещё там не хватало!

***

Она стоит в дверном проёме и рассматривает Рана, который теперь лежит в постели, расслабленный и тихий, избитый и даже с сотрясением. Глаза его наполовину прикрыты, а пальцы медленно перебирают складки у одеяла. Сенджу думает, что сейчас он впервые в жизни никому не вредит, никого не унижает и не давит своим высокомерием, и всё это ему, наверное, очень непривычно. Может, ему вообще в новинку быть нормальным человеком — таким, как все, таким, как она сама. Может, он не знает, каково это — быть не злым. Может, если бы он был таким почаще, ему бы понравилось, он бы привык. Ей кажется, что она способна изменить его, показать, что можно быть, если не совсем хорошим, то хотя бы не скотиной. Ей кажется, что она сможет его расколдовать. Даже сердце замерло от этой мысли, даже… Нет-нет-нет, не смей, не смей, не смей это и в голове своей произносить! …даже захотелось расколдовать, как… Замолчи-замолчи-замолчи! …принца поцелуем. Фу-фу-фу, Сенджу. Фу. Фу. Фу. Он замечает её, а она замечает, что он заметил. Шагает в палату, садится на стул у окна и опускает рюкзак на пол. — Зачем звал? Мало пиздюлей получил? Ещё лично от меня хочешь? — Быстро говорит она и отворачивается, делает вид, что рассматривает стену. А он такой — со взором, будто усталым, с тихим вздохом, со слегка дрогнувшими в улыбке губами — только для неё (ей представляется, что только для неё), и никого рядом нет. Ну, просто подходи прямо сейчас и… …расколдовывай принца — раз. Расколдовывай принца — два. Расколдовывай принца — три. Расколдовывай принца столько, сколько душе угодно, и насколько хватит совести. Насколько хватит дури, которая засела в голове с тех самых пор, когда этого принца увидела впервые. — Ты бы сама не успокоилась, если бы не позвал. Смешная ты, Сенджу Кавараги. И не скажешь по тебе, что ты — глава Брахмана. Я и сам не сразу в это поверил. Ты же понимаешь, что рано или поздно все бы узнали, — он чуть поворачивает к ней голову и смотрит томно, как заласканный кот, вот-вот готовый цапнуть, — не злись на меня, Сенджу. Откуда тебе знать, вдруг я поступил тогда так, потому что очень захотел. Не верь ему, не верь ему, не верь ему! И перестань так пялиться на него, Сенджу, мне за тебя стыдно! — А мне так-то всё равно, чего ты там хотел, — Сенджу, чтобы занять руки, достаёт из рюкзака леденцы, распечатывает один и демонстративно суёт за щёку. — Ты отвратительный, и тот ещё пиздабол, но никогда в этом не признаешься. Он на секунду прикрывает глаза, будто соглашается. — Мне тоже дай, — говорит Ран. — Хрен тебе, — усмехается она, уставившись на него, и высовывает зелёную конфету, как язык. — Да ладно, я видел, что у тебя их целый пакет, не жадничай. Сенджу наигранно вздыхает, достаёт ещё одну конфету и швыряет в его сторону. Попадает почти в глаз и тихонько хихикает. — Ты целилась. — Ещё бы. Он качает головой, неловко разрывает обёртку и, пока подносит конфету ко рту, Сенджу по цвету понимает — вишнёвая. У неё в ту же секунду рождается дурная мысль обменять эту вишнёвую на свою яблочную как-нибудь так, без слов, без рук. Губами. Она представила это так ясно, что аж затрепетало в груди. Не надо было приходить. Она сдавила зубами конфету и принялась хрустеть осколками, думая о том, что сама в этом всём уже не может разобраться — тут нужен брат, который давно обещал вытрясти из её головы всю чушь. Конечно, он ни за что в жизни на неё руку не поднимет, но сейчас Сенджу сама чувствует, что очень нуждается в крепком подзатыльнике. Да, это определенно то, что поможет, а пока лучше просто уйти. — Мне пора, Ран. Скорейшего тебе… — Подойди ко мне, — прерывает он, а она после его слов останавливается, как вкопанная. — Да прям щас, так и подошла. Тут, если что, даже твоего братца нет, — Сенджу всё ещё не верит, что наяву услышала его просьбу, а не в своей голове, но медленно шагает к постели и останавливается, подойдя вплотную. — Он, хоть и младше, но мозгов ему чуть побольше досталось. Хотя вы оба те ещё крети-и-ины… Он тянется к её рукам, а она, заметив это, тут же прячет ладони за спиной. — Знаешь, Сенджу, будь я в лучшем состоянии сейчас, я бы повторил всё, как тогда. Больше скажу — я бы хотел всё изменить, не поступать с тобой так, как поступил, хотел бы сделать всё иначе, — Сенджу делает вид, что у неё не краснеют предательски щёки и не колотится сердце, что не её обида задавлена в самый дальний угол. — Но ты мне уже не поверишь и наверняка не решишься, ты же командир Брахмана в конце концов. А как бы мне хотелось… — А ты всегда такое трепло? — Спрашивает она, нависнув над ним и уперев ладони в подушку с обеих сторон от головы. Сама понимает — это не тот омут, в который следует прыгать, и Ран поджидает её там не просто так, и потом от него и от себя самой отделаться будет невозможно. Но слишком заманчиво, слишком ново и необычно. Тем более все уже всё знают, хуже не будет. Хуже не будет, Сенджу, точно. Хуже не будет. Она опускается ниже, на локти, и тут же чувствует движение с его стороны — объятие, которое он пытается подарить, но делает всё так медленно, словно боится. — Руки убрал, — предупреждает она, когда понимает, что сейчас его ладони лягут на её спину; сама осторожно дотрагивается большим пальцем до волос у виска, и Рану это, видимо, нравится, потому что он склоняет голову в ту же сторону, ловит прикосновение снова. — Смелая? — Спрашивает он и смотрит на неё с хитрым прищуром. — А то, — серьёзно отвечает она, — но врезать тебе было бы проще. — Значит, любишь сложности? Она молчит долго, всматривается в его лицо, ссадины на лбу и аккуратный маленький шов на скуле, а потом говорит тихонько: «Люблю». И вроде бы это «Люблю» вообще к его вопросу отношения не имеет. Ей всё ещё стыдно и немного страшно, но хочется всё-таки больше, поэтому Сенджу легонько трогает сухими губами его щёку, потом плавно ведёт ближе к губам, вдыхая впитавшийся в его волосы и кожу запах лекарств и больницы. И немного запах вишнёвой конфеты. — Не смей шевелиться. И глаза не смей закрывать, иначе я тебе их выбью, понял? — А глаза почему нельзя? — со слабой усмешкой спрашивает Ран. Она подносит к его лицу кулак, грозит, а сама едва сдерживает улыбку на сжатых в нитку губах. — Чтобы… чтобы не думал себе там ничего. — Не буду думать, — глухо отзывается Ран. — Точно? Он кивает, задевая кончиком носа её нос, слушается, лежит, даже почти не дышит, а глаза держит открытыми, как она и просила. Скользит взглядом по её векам, по светлым ресницам и крошечным морщинкам в уголках глаз из-за того, что она всё ещё улыбается. Её, видимо, успокаивает то, что он так безропотно принимает требования, потому что она сама тут же крепко зажмуривается, ждёт несколько секунд, потом расслабляется и припадает к его губам, мягко и неумело, как будто впервые. Это долгое касание даже поцелуем назвать нельзя, но Сенджу знает, что именно в этот момент она пропала, что уже не сможет быть против него, хотя он ни разу не обещал, что на её стороне будет, что он такая же высокомерная скотина, какой и был раньше, просто сейчас ослаб на время. Она знает всё, кроме того, что же ей делать дальше. — А сама закрыла глаза, — тихонько произносит Ран. — Никому не говори, — шепчет она почти умоляюще, находясь близко-близко, так что он не слышит, а чувствует кожей её слова. — Никому, — обещает Ран. Но, конечно, врёт. Позже все узнают о том, что было, и даже о том, чего не было, а он собственными руками замарает и саму Сенджу, и её имя. Но сейчас он принимает снова её неловкую ласку, принимает её молчание и тихий вечер, который она принесла с собой. Принимает, как подарок.