белая ночь.

— чуя.. — в наружном кармане. рыжий даже не дослушивает, просто кидает рюкзак в чужие руки. дазай расплывается в благодарной улыбке, сразу залезая длинными пальцами внутрь. — мне тоже, — коротко бросает младший, не отрываясь от примера в тетради. сбоку слышится щелчок. вторая сигарета ложится чуе в руки. тот протягивает ладонь за зажигалкой, но в ответ доносится лишь тишина. — дазай, — злобно рычит накахара, не выпуская из зубов табачной отравы. он поворачивается лицом к придурку, а тот лишь наклоняется ближе. сигарета между чужих губ неспеша тлеет. чуя возмущённо цыкает, но покорно склоняется, прикуривая от чужого чапмана. глубоко затягивается и возвращает всё внимание на несчастную алгебру. пепел падает на белые листы и чуя от души матерится, смахивая их рукой, что лишь усугубляет ситуацию. тетрадь летит в стену сразу за учебником. обложка отлетает от страниц куда-то в сторону, и смотрит осуждающей крупной девяткой из угла. — пизды вставят, — комментирует старший. — похуй. окурок догоняет побитые жизнью учебные материалы. накахара откидывает голову на спинку кресла, прикрывая глаза. он заебался и устал, последние силы вытягивает учёба, и даже закурить нормально времени нет. юноша забыл, когда последний раз травился дымом не на бегу перед или после школы, или не ночью в форточку, чтобы родители не спалили, или не прерываясь на постоянные поцелуи. — почему у человека грустное ебало, — бормочет себе под нос недавно выученный стих. — он не болен, не калека. просто заебало. с последним словом он поднимается со стула, и, не оборачиваясь, идёт за курткой. дазай понимающей молчаливой тенью движется следом. на крышах спокойно было всегда. но их крыше чуя, пожалуй, поставит пятёрку с плюсом. уже совсем не греющее декабрьское солнце золотит рыжие волосы, отражается от свежего снега. парень усаживается на самый край, свешивает вниз ноги, и выуживает из кармана новую пачку чапмана. в школе за это кличут мажором, но как-то до пизды. дазай садится рядом. его заебало не меньше. даже сильнее, наверное, раз продолжает на еженедельной основе заносить лезвие над кожей. ровно в полночь с воскресенья на понедельник, и никогда больше. заслуга чуи, которой он не может не гордиться. раньше этот ебанат резался по нескольку раз на дню. сейчас младший его даже понимает. запястье чуть покалывает от сигаретных ожогов. они сидят и молча курят одну за другой. темнеет стремительно, за улице зажигаются фонари, а двое всё сидят на том же месте с наполовину скуренной пачкой. — хочу спрыгнуть, — впервые подаёт голос дазай. чуя понимающе кивает. старший встаёт на ноги, подходя к самому краю. — обещай, что не будешь плакать. — обещаю, — спокойно отвечает рыжий, кидая вниз последний на сегодня окурок. дазай улыбается. и спрыгивает. младший даже не реагирует, только через несколько секунд опуская глаза вниз. на снегу лежит осаму. на его волосах неспешно оседают белые хлопья. накахара находит это весьма красивым. а потом прыгает следом. в воздух поднимается столб снежной пыли из сугроба. двое лежат на чистейшем белом покрывале и смотрят в небо открытыми глазами. начинают смеяться они через несколько секунд. и первое неуверенное хихиканье постепенно перерастает в громкий хохот. парни обнимаются, целуются, катаясь в сугробе, и всё, что заебало, отходит на второй план. сейчас есть только чужие обветренные губы, холод снежинок на пальцах и тепло любимого человека рядом. — а прикинь, если реально с крыши? — смеётся дазай. — а чем тебе гаражная не угодила? всё та же крыша, просто малость ниже, — солнечно улыбается чуя в ответ.