silence

      Их "вместе" — это почти пять лет. 1 635 дней. Разных. Ривай помнит каждый из них, путаясь в эмоциях и ощущениях — счастье, страхе, сомнениях, решимости, боли, крови, нежности, разлуке. Единственное, что эти дни объединяло — любовь. Ебаной иглой она пронизывала всю их историю, делая ее ярче, незабываемее, навсегда запечатывая в его сердце зелёные глаза и растрепанные волосы, объятия, от которых впервые не хотелось сбежать, пошлые стоны и мягкие касания, грязь и чистоту, ссоры и примирения, синяки от ремешков УПМ и его пальцев и тихие чаепития в пять утра, когда никого не волновало, что виски в чашке гораздо больше, чем чая, а поцелуи отдавали горьким привкусом никотина и отчаяния.       А потом счётчик обнулился.       И сегодня был первый.       Первый.       День.       Ривая.       Без.       Эрена.       Ранений на теле было больше, чем живых участков кожи, но эта боль не шла ни в какое сравнение с внутренней. Там, где-то за ребрами и мышцами, вне области контроля его рационального до пиздеца мозга бушевало бессилие.       Ненависть.       Любовь.       И снова бессилие.       Его, сильнейшего, блять, воина этого ебучего человечества впервые в жизни ткнули мордой в настоящее бессилие. Когда похуй на твои возможности и сверхвозможности, на связи и каменную похуистичную морду. Ты просто ничего не можешь. Ты просто наблюдаешь, как первый в твоей жизни по-настоящему важный человек медленно сходит с ума, теряет себя, а потом умирает. На твоих глазах. С твоего одобрения. С твоей, сука, помощью, хоть и не от твоих рук. От этого легче. И от этого же больнее.       Потому что у них не было даже прощания.       Они так и не поговорили.       И у Ривая не осталось ничего.       Кроме старой форменной нашивки Эрена, их воспоминаний, навсегда разделенных на двоих, подаренной когда-то давно чашки, зелёной, точно в тон до невозможности залипательных глаз, и двух шрамов на спине, оставшихся после их ночей-без-тормозов-и-оглядок.       Этого было недостаточно, чтобы хотеть жить. Чтобы продолжать жить.       Он и не собирался, на самом деле. Когда принял то-самое-решение, когда собирал последние силы, чтобы отрубить, наконец, голову Зику, он был уверен, что не выживет. Что встретит Эрена где-то там, и они разберутся как-нибудь...       Но гребаная жизнь. Когда ей было не похуй на его, Ривая, желания? Он выжил. Он не увидел Эрена среди армии погибших разведчиков. Он снова остался один.       Но...       Разве Аккерманы когда-то сдавались?       Разве принимали предложенные жизнью пути за единственно верные?       Разве следовали слепо навязанным планам?       ...       В тишине больничной палаты раздалось сдавленное шипение и медленные, больные, но четкие и до оторопи уверенные шаги.       Скрип старой, рассохшейся оконной рамы.       Шумный выход, в котором никто не различил бы сомнений. Только предвкушение и слегка безумную одержимость.       И ещё один шаг.       И больше ничего. Пугающее ничего. Неестественное, безликое, дрожью пробирающее по позвоночнику зашедшего проведать капитана Армина — ничего.       С лёгким отблеском утешения.       Но все же.       Ничего.       ...       Никто ведь не говорил, что первый не может стать последним?