Стикеры

Тёплый февраль это хорошо. После долгой холодной зимы, сменить ужасно непрактичный пуховик на элегантное клетчатое пальто Рите только в радость. Она застегивает последнюю, перламутровую пуговицу, довольно странную, позвольте сказать; с серебряной узорчатой оправой и единственным ушком. Она всегда страшно болтается и Рита всё сидит с иголкой да ниткой, пытаясь её приштопать, — не получается. Менять её она во всяком случае не будет. Такая пуговица, какую редко используют сейчас, но такая, какую вы точно видели в старой бабушкиной шкатулке с пуговицами «на всякий случай» и которые никогда не используются, — слишком все они разные. Она обматывает вокруг шеи темно-зеленый шарф, пугается бестолковой мысли, как всегда её настигнувшей; надевает берет, старые, потрепанные  жизнью и лужами оксфорды, тянется за ключами, чтобы понять: на тумбочке их нет. Она тихо вздыхает, не позволяет себе ругнуться, снимает чертовы оксфорды и идёт обратно в комнату, за сумкой. Она хмурится, когда видит огромные лужи, когда вдыхает насыщенный влагой воздух. Когда прозрачные капли, одна за другой падают с неба, разбиваясь об асфальт. Недовольная, Рита всё же возвращается за зонтом. В библиотеке сегодня очень тихо. Это не та бутафорская библиотечная тишина, строго контролируемая старой злой библиотекаршей. «Лидия Павловна ведь божий одуванчик, она никогда и слова никакого не скажет, а чтоб ругать, так это был бы нонсенс.» — думает Рита. Она покрепче сжимает в руках «Воспитание чувств» Флобера*. Старая, потрепанная книга в мягкой обложке. Обычно, такие книги пахнут и читаются лучше всего, Рита вспоминает фразу своей школьной учительницы: «В библиотеках берите книги, истерзанные временем. Эти книги читались много раз, их с недоумением захлопывали, бросали в стену, прятали в самом дальнем шкафу, но тут же возвращали обратно, с невиданной страстью ожидая развязки. Они того стоят.» Она перечитывает её уже несколько раз, сейчас это уже не так интересно, но всё же, неплохо. «Истерзанные временем книги, — единственные, которые прошли его испытания» — дополняет она. Лолита опаздывает уже на 20 минут и Рита начинает скучать, украдкой рассматривая читающих. В четвертом ряду, за последним столом, изрисованным дрянными ручками, заваленным всяким хламом, возле большого, такого же запачканого шкафа с учебной литературой (в частности, психологией) сидит, читает и одновременно пишет кудрявый парень. Рита со своего места в самом начале ряда видит его острые скулы (дотронься — порежешься) и ужасные синие круги под глазами. «Похож на худую панду» — она усмехается, понимая что выглядит примерно так же. Рита продолжает внимательно его рассматривать. Незаметная россыпь веснушек на лице, большие брови. На нем чёрная шёлковая рубашка, рукава закатаны, верхняя пуговица расстегнута. Руки все измазаны чернилами от перьевой ручки, но его это, похоже, не смущает; на правой она точно видит уже ясно выступивший, необработанный ожог; где-то внутри её будущий врач болезненно морщится. Рита фыркает, одевает очки и продолжает читать. Переворачивая 58 страницу, она чувствует пристальный взгляд. Рита оборачивается, карие глаза встречаются с голубыми; так они и сидят, пронзительным взглядом буравя друг друга. Спустя, кажется, вечность, Рита неловко отворачивается, поправляет выбившуюся из прически прядь, откашливается и, быть может, начинает себя ненавидеть. Она успевает прочитать ещё 20 страниц, прежде чем колокольчик на дверях пронзительно звенит, а на стул рядом с ней тяжело падает Лолита. — Прости, я… — она пытается отдышаться, — кажется, опоздала? — подруга неловко улыбается. — Да. — Рита ухмыляется. Они болтают ещё до пяти часов и все это время, словно назойливая обсессия, Рите мерещится пронзительно-голубой взгляд. А может и нет, вовсе. *** — Да чушь это всё! — заливисто смеётся Лолита, открывая дверь. — Виктор на самом деле хороший, а у тебя просто паранойя, милая! — Тут уж как посмотреть. Рита снимает пальто, окидывая взглядом помещение. «Худая панда» почетно восседает на своём троне, нахально сжимая в руках помятую «Воспитание чувств». Он хмыкает и Рите, всё же непонятно, презирает ли он Флобера или, быть может, ещё почитает. — Подожди, я сейчас, — Лолита легонько сжимает плечо подруги, в ту же минуту куда-то устраняясь, чтобы вернуться с двумя стаканчиками кофе. Рита глотает и морщится; напиток слишком горячий, сладкий и неприятно горчит, в целом напоминая кофе, который заваривал папа. Он всегда пережаривал зерна (как не странно, у них никогда не было растворимого кофе) и считал, что дабы раскрыть весь вкус, пить кофе нужно непременно горячим, только с плиты. Ну и конечно же, отец был ярым сладкоежкой, и обязательно бросал в эту чёрную жидкость не меньше 4 кубиков сахара. А мысли о папе, как не странно, на вкус такие же как кофе: одновременно и сладкие, и горькие. Рита вздыхает, вспоминая старую спокойную жизнь в пригороде, и медленно выдаёт: — На вкус просто отвратительно, спасибо. — Я знала, что тебе понравится, не благодари. — Ева победно усмехается. Сзади слышится тихий смешок и Рита в замешательстве поворачивается, для того, чтобы увидеть, как кучерявый (сегодня он одет в бежевую водолазку и черные брюки; Рита почти уверена, что он является предметом обожания всех знакомых девчонок) со смехом в глазах любопытно её разглядывает. Рите он кажется слишком самоуверенным, она удивлённо приподнимает бровь, и, боже, что этот безумец творит. Парень обаятельно улыбается и подмигивает ей, возвращает книгу на полку, стремительно покидая библиотеку. Необщительной Рите, на такой, казалось бы, пустяк, не остаётся ничего, кроме как по-идиотски открыть рот. Она слегка краснеет, оборачиваясь к Лолите, опасаясь реакции подруги, но та видимо слишком увлеклась новой книгой и ничего не заметила. — Я сейчас, — на всякий случай бросает она. Рита встаёт, поправляет юбку, направляясь к второму стеллажу, берет в руки книгу, пытаясь отыскать заломленный уголок на странице, где она остановилась. Семьдесят восьмая. Она видит бежевый стикер, усмехается, думая: «Кто, черт возьми, пользуется бежевыми стикерами?» Читает аккуратную надпись: " Привет, я знаю, что ты это читаешь. Книга, как по мне, идиотская: красноречиво, но бессмысленно. Типичный роман для Франции того времени. Кстати. Мне нравится твой шарф… и ты, вроде, тоже ничего.» Рита по-детски краснеет, достает из кармана ручку, черкая на обратной стороне ответ; хмурится, отчего-то вспоминая, что маленькие литеры с большими заглавными часто принадлежат спокойным, храбрым и гордым. Она фыркает, ставя точку. «Здравствуй, не могу сказать о тебе тоже :) Прошу прощения.» *** На следующий день, перед тем, как покинуть библиотеку, Рита решает заглянуть в книгу. стикер всё так же аккуратно приклеен к странице. «Как тебя зовут?» Рита хмыкает. Ох, как интересно. Она начинает рыться в сумке, пытаясь найти ручку. Перебирая тетрадки, думает, что было бы неплохо перебрать всё внутри; натыкаюсь на что-то острое, думает, что всё же лучше купить пенал; потом думает что это довольно странно, ведь она рассчитывала получить записку, но даже не потрудилась достать ручку и неосознанно делает вывод «А может, эта  случайность является показателем того, что я не хочу отвечать?» Сомневаясь в правдивости своего вывода, она решает читать поменьше Фрейда, а потом и вовсе — поменьше думать. Всё же, обнаружив в своей сумке почти сточенный карандаш, пишет короткое «Рита, а тебя?». *** За неделю это уже превратилось в странный повседневный ритуал, Рите почему-то хочется добавить «постыдный». Тихонько встать, пойти к второму стеллажу, взять книгу, прочитать, а затем написать ответ. И при этом оглядываться по сторонам, как будто делает что-то незаконное, ей богу, странно. Вот Рите хочется расхохотаться, когда она сидит в общежитии и пьёт чай вечером. «Как будто шестилетняя девчонка, которой мальчик «привет» сказал. Ужас!»