немного о

Дотторе не знал, что он хотел сделать теперь, что он мог сделать теперь, когда Синьора была мертва. Мертва, как те чудовища, кого она оставляла за своими спинами. Мертва, как осенние листья. Мертва, как выгоревшая, пожухлая трава от её огня. Конечно, Дотторе знал, что она — Алая Ведьма. Знал слишком уж давно, чтобы обращать на это внимание. Паршивый характер, безумное высокомерие… Синьора сжигала всё на своём пути своей ненавистью когда-то, в этих кроваво-красных одеждах, а Дотторе слишком уж хорошо въелись в память её первые дни в Заполярном Дворце. Дотторе помнил Розалин ещё с Академии. Яркая, прекрасная — влюблённая в мир и жизнь. Светлые волосы, серо-синие глаза, эта по-летнему цветная красная шляпа… Когда Дотторе увидел её впервые после стен Академии, он едва смог узнать Розалин. Пустые, выцветшие радужки, едва сохранившие свой цвет, ожоги по всему телу, обгоревшие куски плоти вместо лица… Когда Царица приказала ему сделать что-то с Розалин, всё-таки, Предвестница не могла выглядеть как скелет, что достали из пожара, Дотторе чуть ли не впервые в жизни содрогнулся. Он помнил ту, на кого чуть смущённо залипал в библиотеке Сумеру, а видел… Видел собственный кошмар во плоти и огне. Его знания и ум помогли превратить Розалин в ту, кем она была когда-то, вернули ей былую красоту. Никто, кроме её самой не знал, насколько правильно и идентично смог Дотторе воссоздать ей прежний облик. Розалин же в тот день лишь чуть смущённо улыбнулась, глядя впервые после всех операций в зеркало, слегка приподняв бровь. Дотторе тогда ничего не сказал. Да, он помнил каждый изгиб её тела, пусть и никогда не приближался к Прекрасной Леди ближе, чем на ярд. Да, он знал её цвет глаз лучше, чем собственный. Да, он превзошёл сам себя, он не использовал ни одной шестерёнки, как обычно, когда Дотторе доводилось работать с плотью и кровью. Синьора была прекрасна — в том числе его молитвами. Они никогда не говорили о случившемся. Дотторе любил её с Академии и знал, до ужаса точно знал, что Розалин никогда не опустит свой взор до чудаковатого странного паренька. Дотторе и не просил этого. Хотел, отчаянно хотел, чтобы она забыла своего рыцаря — пять сотен лет разве маленький срок, чтобы пережить чужую смерть? — но не просил об этом, не молил ни Архонтов, ни Бездну, ни Селестию. А Синьора лишь тогда, после операций, улыбнулась ему — искренне, чуть насмешливо, но без своих вечных масок. Одна улыбка за столько лет — вот и вся история. Глаза Порчи сводят с ума, и никто из них, Предвестников Царицы, не избежал этой цены за могущество. Синьора сошла с ума по своим месте и страданиям, Дотторе сошёл с ума по Синьоре. И сейчас, кажется, готов был сойти с ума повторно. Он никогда не задумывался, что ему придётся хоронить Розалин. Что Синьора — несносная, Прекрасная Леди, — окажется слишком уж сумашедшей, чтобы пережить очередной день. Он не знал даже, куда возложить цветы, ведь тела не было. Дотторе чувствовал себя сломанной куклой — его помешательство закончилось внезапно и совсем не так, как он хотел. Дотторе… Хотел бы хоть раз услышать снова чуть хрипловатый голос Розалин — он не бог, и восстановить ей её чистый и звонкий голос, который помнил из времён их учёбы не смог, как бы не старался… Он хотел бы снова заглянуть в глаза этой невозможной серо-синей глубины, он хотел бы… Она, быть может, когда-нибудь забыла бы своего рыцаря. Это ведь могло случиться? Могло же? Но Синьора мертва. Мертва-мертва-мертва. Как опавшие листья. Как сгоревшая трава. Как монстры, которых она когда-то убивала. А Дотторе — живой, здоровый, и вот уже сутки смаргивающий непрошенные слёзы, заперевшись в своём кабинете. Завтра ему придётся об этом забыть. Завтра он уже не сможет прятать чувства за тяжёлой дверью кабинета. Завтра… Завтра ему придётся жить в мире, где Синьора мертва. Завтра он скажет помощникам перестать обновлять одинокую розу на подоконнике, пусть на этой почти и не осталось лепестков. Завтра он попросит Царицу о месте памяти для Синьоры — пусть могила будет без тела, пусть это будет простая плита без украшений и слов в тихом углу дворцового сада, — пусть хоть в эту последнюю пустоту Дотторе расскажет о своих чувствах и отпустит, наконец, свои такие глупые мечты, которые навсегда бы остались мечтами — и не важно, жила бы Синьора вечно, или… Это будет завтра. А сегодня Дотторе мог лишь вспоминать о Синьоре и срывать последние лепестки с почти завядшей на подоконнике розы.