Веревка

Правы были древние мудрецы, утверждавшие, что во многих знаниях таятся многие печали. Прежде Ричард не понимал, отчего считается, будто исполнения сокровенных желаний надлежит бояться. Теперь же, когда Рокэ Алва то ли из прихоти, то ли от скуки осуществил его тайную мечту и с удивительным рвением взялся учить фехтованию, он полностью осознал справедливость этого изречения. Ворон не знал жалости: заставлял подниматься с рассветом, атаковал так яростно, будто всерьез намеревался убить, и откровенно потешался над попытками Ричарда достать себя в ответ. Следовало признать, что от тренировок был толк: Ричард чувствовал, что совершенствуется в искусстве боя, и Рокэ требуется все больше выпадов, чтобы шепнуть торжествующее и безжалостное: «Убиты». Однако ранние подъемы были самой настоящей пыткой. Сегодняшняя тренировка обещала стать особенно унизительной. Всю ночь в окно светила огромная луна, и уснуть Ричард смог лишь под утро. Даже подняться с кровати и привести себя в порядок вышло с трудом, а завтракать и вовсе не хотелось. От одной мысли об упражнениях со шпагой голову сдавливало невидимым стальным обручем. При виде Алвы, сжимающего в руках грубую на вид веревку, предчувствие неприятностей переросло в уверенность. — Я много думал о наших тренировках и пришел к выводу, что шпагу вам пока давать рано, — сообщил он, не дожидаясь вопросов. — Ради вашей же безопасности, не то не приведи Леворукий поранитесь. Сегодня ваши руки будут в прямом смысле связаны. Представьте, что вас захватили в плен разбойники. Ричард посмотрел на Рокэ очень злым взглядом, но тому, разумеется, все было нипочем! И как только подобная глупость могла прийти в голову? Воистину, Ворон был еще безумнее, чем о нем говорили досужие языки. — Ваша беда в том, что вы исходите не из поведения противника, а из своих представлений, как ему следует себя вести, — продолжил тот. — Возможно, вас отвлекает наличие шпаги в руках. Посмотрим, научитесь ли вы видеть противника без нее. А теперь повернитесь и заведите руки за спину. Ричарду хотелось возразить, бросить в ответ нечто гордое и колкое, но голова слишком болела, да и было уже давно ясно: любое его слово станет поводом для нового потока ядовитых насмешек. Поэтому Ричард понурил голову и повернулся, как ему было сказано. — Похвальное послушание, юноша, — ехидно заметил Рокэ. Ричард шумно выдохнул сквозь зубы: теперь и молчание стало поводом для издевательств! Рокэ тем временем продел его запястья в петлю веревки и неторопливо обвязал. Это определенно был причудливый южный узел, на севере вязали проще и грубее. «И надежнее», — злорадно подумал Ричард, отметив, что запястья связаны не так уж и туго. Грубое полотно веревки почти не чувствовалось сквозь рубашку, и все же на миг он остро ощутил свою унизительную беспомощность и страх, даже воздуха в груди словно бы убавилось. Поддаваться этому ледяному ужасу было бы отвратительной трусостью, и Ричард заставил себя дышать спокойнее и глубже. Постепенно беспокойство ушло; теперь Ричард испытывал нечто похожее на азарт. — Не наступите на концы веревки, — проговорил Рокэ, и это походило не на добрый совет, а на очередную жестокую насмешку. — Я буду осторожен, монсеньор, — буркнул Ричард, не сдержавшись. — Весьма на это рассчитываю, — Рокэ отсалютовал ему шпагой и бросился в стремительную атаку. Пожалуй, в словах Алвы относительно внимания к действиям противника был определенный смысл. Безоружный и неспособный парировать удары, Ричард был вынужден пристальнее обычного следить за выпадами, чтобы вовремя уклониться. Головная боль прошла, и постепенно эта нелепая пародия на сражение даже увлекла его: то, как проворно и ловко он уходил от ударов сиявшей в золотистом утреннем солнце шпаги, со стороны наверняка напоминало танец. Ричард и в самом деле вообразил, будто его взяли в плен морские разбойники, и их безжалостный синеглазый главарь решил шутя убить его, однако не тут-то было! Окделлы не сдаются без боя! Тренировочный двор в воображении Ричарда превратился в палубу пиратского судна, а он — в героя романтической повести. Ричард ловко, с эффектным разворотом увернулся от очередного выпада, но совсем забыл о коварных концах веревки, наступил на них, споткнулся и завалился на бок. Со связанными руками быстро встать не вышло, и Рокэ мгновенно настиг его. Это было безусловное поражение. — Убиты, — проговорил Рокэ, ткнув деревянным колпачком ему в грудь. Ричард не сдержал разочарованного вздоха. Он знал, что у подобного, с позволения сказать, поединка, иного конца и выйти не могло, но как же это было обидно и нелепо — споткнуться на веревке! — Сегодня вы были внимательнее, нежели обычно, — сухо заметил Рокэ, убрав шпагу в ножны. — Надеюсь, с оружием в руках вы сумеете повторить свой невероятный успех. На сегодня свободны. Только когда Рокэ развязал его руки и ушел со двора, Ричард вдруг осознал: Ворон что, похвалил его? Пусть и в своей неприятной манере, но определенно похвалил. Краска бросилась в лицо и снова стало трудно дышать, теперь уже не от стыда, а от чего-то другого, от незнакомого тянущего чувства под ребрами. Ричард решил не раздумывать об этом слишком много: хватит с него на сегодня странностей! Остаток дня Ричард провел в библиотеке, и среди книг его, к счастью, не поджидало очередных неприятных сюрпризов.

***

Ричард перевернул подушку прохладной стороной и лег на другой бок, но эти нехитрые действия нисколько не помогли. Как и прошлой ночью, сон не шел. Нахальная полная луна по-прежнему светила в окно, и спрятаться от нее не выходило: тревожный желтый свет настигал даже сквозь плотно сомкнутые веки. Устав от бесполезных попыток заснуть, Ричард решил, что настало время для последнего средства. Этот нехитрый и грязный способ всегда помогал погрузиться в сон. Прибегая (крайне редко!) к нему, Ричард неизменно чувствовал себя законченным грешником. Он знал, что у тех, кто занимается подобным слишком часто, на руках начинают расти черные волосы, и крайне боялся того, что и с ним случится такая напасть. Тогда от насмешек Ворона будет не спастись и не скрыться! Впрочем уж о ком, а о Рокэ Алве сейчас думать не следовало. Для подобных занятий у Ричарда имелись особенные фантазии. К своей чести, он ни разу не поддался соблазну подумать в такие моменты о Катари: королева была слишком прекрасна и чиста. Временами Ричард представлял чувственную красавицу Марианну, и это почти не смущало. Однако чаще всего Ричард, дабы не бесчестить знакомых дам, воображал себе незнакомку. У нее были темные волосы и хрупкая фигура, а ее лицо, вне всякого сомнения прекрасное, скрывала черная кружевная маска. Главной же чертой красавицы было невозможное бесстыдство. Для нее не существовало никаких запретов: она ублажала Ричарда руками и ртом, позволяла брать себя сколь угодно грубо и пахла чем-то пряным и теплым. У красавицы был лишь один недостаток — то, что она существовала лишь в буйном воображении Ричарда. За воображение это бывало очень стыдно, особенно когда приходилось неумело оттирать пятна от простыни. Наученный горьким опытом, Ричард старался быть аккуратнее и всегда расстилал под собой старую рубашку, что стала мала в плечах, но иногда конфузы все же случались. Каждый раз Ричард клялся, что обуздает желания плоти и будет беречь свою страсть для единственной истинной любви, для Катари, — и неизменно срывался. Особенно в такие мучительно бессонные лунные ночи. Подстелив рубашку и закрыв глаза, Ричард приготовился вообразить свою распутную незнакомку, однако вместо этого в памяти всплыл другой образ: солнечное утро на тренировочном дворе, веревка, что стягивает запястье, и ощущение несвободы, что вдруг перестало казаться унизительным и пугающим. Сглотнув, Ричард болезненно зажмурился: не следовало об этом думать, только не сейчас. Как назло, в паху от этих мыслей стало лишь тяжелее. Ричард закусил губу, чтобы прийти в чувство, но это не помогло. Он представил, как его запястье связывают грубее, так, чтоб веревка царапнула нежную кожу, и захлебнулся тихим стоном. Ричарду нравилась эта скованность, нравилось, что его держат и словно бы не дают упасть и разбиться. «Не думать о том, кто связал, не думать-не думать-не думать», — жалобной скороговоркой пронеслось в голове. Увы, Ричард прекрасно помнил, кто затянул узел на его запястьях — монсеньор, эр Рокэ, мерзавец, убийца, враг и еще множество именований, которые сейчас не имели никакого значения. Его волосы были совсем как у прекрасной незнакомки из фантазий, и пах он почти также, и… Терпеть больше не выходило. Обхватив восставшую плоть, Ричард сделал несколько торопливых движений, прежде чем излиться себе в кулак. Перед глазами вспыхнули искры, тело обмякло, в голове стало совсем пусто. Придя в себя, Ричард с ужасом обнаружил, что по неосторожности запачкал одеяло. Так быстро и обильно он, кажется, никогда не кончал. Все еще чувствуя себя словно бы оглушенным, Ричард кое-как привел в порядок себя и постель, после чего стремительно уснул. Мысли о природе своих фантазий он отложил до утра, втайне надеясь, что с восходом солнца они рассеются, словно туман.

***

Утро не принесло ни покоя, ни облегчения. Ричард все еще помнил, о какой извращенной дряни мечтал под покровом ночи. Единственным утешением служило то, что Рокэ куда-то уехал, по обыкновению не предупредив. Смотреть ему в глаза и уж тем более фехтовать было бы невыносимо. Безделье и полная свобода сегодня ощущались по-особенному мучительно. Время тянулось медленно, и Ричард не знал, чем себя занять, чтобы не думать о недопустимом при свете дня. Когда солнце вовсю било в окна, фантазии о связанных запястьях казались по-особенному отвратительными. Такое бесстыдство не должно было нравиться! «Да и не нравилось ведь!» — напомнил себе Ричард. В первый миг, когда Рокэ стянул веревкой его руки, он почувствовал себя уязвимым и слабым. Отчего это очевидное унижение вдруг полюбилось ему? Неужели… Неужели дело было в том, кто именно связал его? Ричард не понимал и не был уверен, что хочет понять. Он чувствовал, что это знание, единожды открывшись, безвозвратно изменит его, изменит и погубит. Чем ближе солнце клонилось к горизонту, тем более зыбким делался душевный покой. Всё, абсолютно всё доме словно бы ополчилось против Ричарда. Спустившись на конюшню проведать лошадей, он наткнулся на веревку, возможно, что и ту самую. Упражнения в рисовании привели к попыткам воспроизвести по памяти способ связывания пленников, что был в ходу в Надоре. Книга, которую Ричард наугад вытащил с полки, оказалась посвящена древней варварской традиции сжигать женщин, уличенных в колдовстве. Иллюстрация изображала совсем юную светловолосую девушку, надежно привязанную к столбу; у ее ног был свален готовый в любой момент вспыхнуть хворост. В ужасе Ричард захлопнул книгу. Вторая попытка отвлечься чтением вышла еще более провальной, чем первая. Ричард вытащил книгу, посвященную способам вязания морских узлов. Она была написана на кэналлийском, однако картинки были понятны без перевода. По спине пробежала дрожь, и Ричард твердо решил не прикасаться сегодня к книгам. Следовало лечь спать пораньше. Полнолуние закончилось, и лунный свет прекратил быть таким мучительным. Ричард благополучно задремал и проснулся от пристального взгляда. Кто-то темный стоял в изножье кровати и глядел не отрываясь. Скривившись, Ричард попытался спрятаться под одеялом и досмотреть сон, но понял, что не может пошевелиться: его распяли на кровати, крепко привязав руки и ноги к столбикам. Одеяла на нем не было, равно как и одежды. Черная тень издала крайне знакомый смешок. Ричард внутренне похолодел: он тешил себя надеждой, что все это сон и бред, что его горячечные грезы посетила распутная незнакомка из фантазий, что это не… Не Рокэ Алва, одетый так, словно собрался на королевский прием. Рокэ подошел ближе и опустился на кровать. В неверном лунном свете его глаза показались черными провалами. Холодный пот, мгновенно выступивший на лбу Ричарда, был ужасающе реальным. — Зачем вы… Зачем вы связали меня? — спросил Ричард слабым голосом и тут же возненавидел себя за этот вопрос. Было ясно, что он вызовет лишь насмешки. Однако Рокэ не стал смеяться. Его тонкая белая ладонь легла Дику на грудь. На пальцах знакомо блеснули перстни. — Вы же сами этого хотели, юноша. Разве нет? Ричард отчаянно замотал головой и почувствовал себя при этом распоследним лжецом. Правда состояла в том, что он и впрямь хотел этого — но только лишь затем, чтобы понять, отчего воспоминания об унижении превратились в нечто настолько волнующее. Быть по рукам и ногам связанным и к тому же совершенно обнаженным, он вовсе не хотел. Рокэ, впрочем, явно считал иначе: нисколько не смущаясь, он повел ладонь ниже, скользнул по напряженному животу и замер в опасной близости от паха. Ричард дернулся в своих путах. Это не принесло ничего, кроме боли: его связали крепко, и жесткие веревки беспощадно впились в щиколотки и запястья. На светлой коже наверняка останутся красноватые следы, а то и синяки, и если кто-то случайно их заметит… Зажмурившись от стыда, Ричард дернулся снова, и на этот раз боль вдруг стала чем-то другим, новым и неизведанным. Она разлилась по всему телу, словно кровь по венам, и превратилась в томный жар под ребрами. К Ричарду снова вернулось это ощущение — будто бы его удерживают на краю пропасти и не дают разбиться, и это так прекрасно, так прекрасно и горячо, что хочется навеки остаться в этом мгновении. — Желаете, чтобы я вас отпустил? — вкрадчиво спросил Рокэ. Щекам стало жарко. Ричард знал правильный ответ на этот вопрос, однако врать не мог. Эр Рокэ был именно тем человеком, что с легкостью видел истину сквозь любую ложь, и сейчас он наверняка понимал: Ричарду нравится происходящее, нравится так сильно, что даже стыд перед Создателем и боязнь неминуемой кары бессильны. — Одно ваше слово, и вы свободны, — продолжил Рокэ и оскорбительно спокойным жестом обхватил его плоть. Ричард захлебнулся воздухом: он и не знал, что настолько возбужден. Неужели это все боль? Или дело в Рокэ, в том, какой он возмутительно одетый и невозмутимый? Ричард не хотел понимать, он хотел нетерпеливо ерзать, чтоб веревки крепче впивались в его кожу и чтобы Рокэ наконец перестал терзать его и позволил излиться себе в ладонь. Когда Рокэ наконец задвигал рукой резче и ритмичнее, стало оглушительно хорошо. Ричард кусал губы, пытаясь не издать ни звука, но ничего не выходило: боль мешалась с удовольствием, и терпеть эту пытку в тишине было невыносимо. С хриплым стоном дойдя до пика, Ричард прерывисто выдохнул — и открыл глаза. За окном распускался нежно-сиреневый рассвет, в спальне никого не было. Простыни и одеяло снова были запачканы. Ричард со стоном закрыл лицо руками. Случившееся оказалось всего лишь сном, но от этого не стало легче. Теперь и собственное воображение не знало жалости! Испорченное и грязное, оно превратило случайное возбуждение от связанных рук и — стоило признать хотя бы это! — искреннее восхищение Вороном в нечто противоестественное и уродливое. Ричард вовсе не хотел этого, он любил Катари, он не был извращенцем! От воспоминаний о произошедшем во сне снова недвусмысленно потянуло в паху. Ричард списал это на случайность и обычные утренние желания. Поддаваться им он, разумеется, не стал. Смывая с себя следы отвратительного сна, Ричард мрачно размышлял о том, что у него остался один выход: еще раз испытать то, что открыло в его разуме дверцу в темную бездну. Попросить Алву снова связать ему руки, и пусть Создатель на этот раз не отвернется, пусть поможет Ричарду сбросить с себя морок и спасти свою душу от искушений.

***

По счастью, Рокэ вернулся рано с утра так же неожиданно, как и уехал. — Как закончите с завтраком, жду вас во дворе, — бросил он походя, явно не собираясь тратить время на еду. Ричард сглотнул. Просить о таком стоило как можно более небрежно, однако горло свело спазмом, и каждое срывающееся с губ слово рисковало обернуться жалким писком. И все же Ричард попытался. — Монсеньор, — окликнул он. Рокэ раздраженно замер у самой двери. — Что вы хотели? — Я думаю, монсеньор, — Ричард кашлянул, — что мне не помешает еще одна тренировка со связанными руками. Это поможет мне обращать больше внимания на действия противника. Выражение лица Рокэ оставалось спокойным и чуть ехидным. От внимания, впрочем, не укрылось почти незаметное движение брови, отдаленно напоминающее выражение глубочайшего удивления. — Вы так считаете? — протянул он задумчиво. — Я в этом убежден, — сказал Ричард так решительно, как только мог. Повисла тишина, такая плотная и давящая, что заболели виски. — Что ж, в таком случае я захвачу веревку, — наконец проговорил Рокэ. — Не задерживайтесь, у меня нет ни малейшего желания возиться с вами весь день.

***

Чувства, что испытывал Ричард, были вовсе не такими, как в прошлый раз. Происходящее больше не виделось ему унизительным и странным, скорее уж процесс напоминал загадочный древний обряд. Связывая его запястья, Рокэ не проронил ни слова, и это молчание было пугающим, почти торжественным. Узел тоже был другим. Ричард, разумеется, не мог этого видеть, однако чувствовал. Рокэ оплетал его руки веревками точно паутиной, и с каждой петлей Ричарду все отчетливее казалось, будто его намертво привязывают к себе. Приучают к боли, к покорности, к тому, что лишь крепко затянутые на запястьях веревки не дадут ему сбиться с пути и совсем пропасть. Такие мысли пристали трусу и ничтожеству, но все же на краткий миг Ричарду отчаянно захотелось им поддаться. Когда пальцы Рокэ небрежно мазнули по ладони, Ричард вздрогнул — как ему хотелось верить, незаметно. Веревки показались грубыми даже сквозь ткань рубашки. Видимо, на этот раз его связали крепче. Совсем как во сне. — В позицию, — скомандовал Рокэ. В этот раз Ричард не воображал себя пленником на пиратском корабле. Не слишком уверенно уклоняясь от атак, он представлял момент своего неминуемого поражения. Вот Рокэ загоняет его в угол, прижимает к стене и шепчет свое неизменное: «Убиты», вот хватает свободные концы веревки и властно тянет за них, вынуждая повернутся к себе спиной, вот говорит — вкрадчиво, почти касаясь губами уха: «Но я с вами не закончил». Бесстыдные картинки дальнейшего, что замелькали перед глазами, были ярче самой жизни. Дыхание сбилось, и Ричард снова запнулся на веревке, совсем как в прошлый раз. К своей чести, на ногах он устоял, однако это нисколько не помешало Рокэ ловко настигнуть его и равнодушно сказать: — Убиты. — Убит, — зачем-то выдохнул Ричард в ответ. Повисло молчание, вязкое и душное, словно воздух перед грозой. Ричард тяжело дышал, Рокэ смотрел на него потемневшим взглядом. Он будто бы обо всем догадался, о всех мучительных невысказанных желаниях и даже о том, чего сам Ричард еще не осознавал. — Повернитесь, юноша, — проговорил Рокэ незнакомым голосом. — Я развяжу вас. Тугой узел был распущен быстро — слишком быстро, как показалось Ричарду. Запястья немного затекли, и он с наслаждением размял их. Хотелось поскорее остаться одному, чтобы рассмотреть красные следы, наверняка оставшиеся от веревки, и постараться наконец разобраться в путанице собственных чувств. Разобраться — и научиться жить с этим безумием, и не вздрагивать от каждого взгляда, что бросал на него Ворон. Не желать всего этого, запретного. — Можете идти, — разрешил Рокэ. Коротко кивнув, Ричард развернулся и поспешил со двора. Он бежал, словно за ним гнались, но мгновенно замер, когда его окликнули. — Знаете, юноша, — Рокэ непостижимо быстро преодолел разделявшее их расстояние, — если в будущем вам вновь захочется, чтобы я вас связал, просто попросите, не отговариваясь тренировкой. Перед глазами потемнело от страха. Солнечный день словно бы выцвел, звуки и запахи исчезли. Вся привычная жизнь рушилась, и Ричард падал вниз, вслед за ее обломками. На запястье неожиданно легла узкая ладонь и крепко его стиснула. Падение прекратилось. — Нет, я… Я не попрошу! — пересохшими губами шепнул Ричард, шалея от собственной смелости. Так и не рискнув посмотреть Рокэ в глаза, он вырвался из захвата и убежал. Ричард знал, что вернется, и что попросит — тоже знал.