Записки одного доктора. Минус.

20ХХ. Монреаль. Пятница. Детский госпиталь. Сто двадцать коек в отделении интенсивной терапии для тех, кого мы определяем как «тяжелый». Сто двадцать коек… это много? Иногда кажется, что не хватает и этого. Для сравнения скажу, что в обычном госпитале коек в интенсивной терапии всего пятнадцать. Приёмный покой. Тринадцатилетний мальчик жалуется на головную боль — сильную, невыносимую, убивающую. Обезболивающие препараты не помогают, родители привезли его в госпиталь. Внезапная потеря сознания, кровотечение из носа и ушей. Страх. Сейчас, в эту самую минуту, рождается Страх. У него еще нет имени и формы, потому что еще не ясно, чего бояться, но он уже расправляет свой длинный саван, выжидающе щелкая пальцами. Комната резко сужается в размерах до расползающегося пятна на светлой футболке, и присутствующим становится тяжелее дышать. В какой момент медсестра нажимает на кнопку «alarm», никто не замечает. Словно из табакерки выскакивает команда реанимации. Люди, люди, кругом мелькает голубая униформа, все говорят одновременно, и слов не разобрать. Отца оттесняют локтем в сторону, а его взгляд прикован к сыну на каталке, которая уже несется вперед, вдоль по коридору, в сопровождении людей в униформе, выкриков и визжащих истерично приборов. Как только автоматические двери закрываются за медперсоналом, потерянный, напуганный взгляд наконец фокусируется на мне. Я даже не уверен, что он меня слышит. Краска сходит с его лица, и телефон в руке начинает мелко подрагивать. Незаметное на первый взгляд движение, но не для меня; он прячет руки в карманы. Сглатывая, все же сосредотачивается на мне, готов слушать и отвечать. Я знаю, как выглядит Смерть, а этот мужчина еще нет. Я знаю, как звучит Ужас, а ему еще предстоит это узнать. Сейчас же его терзает непонимание. Не так, Непонимание. И еще — Надежда. Именно так, с большой буквы, потому что кровь с одежды своего ребенка он будет отстирывать дома вручную, после того как мужские слезы страха и тревоги окрасят его руки в красное. Часы ожидания и километры передуманных мыслей, размотанные до основания бобины нервов, страх, терновым венком обвившийся вокруг головы отдельно взятого родителя, и ожидание, кислотой разъедающее окружающую действительность. Он ждет новостей, а не приговора. Приглушенный свет палаты интенсивной терапии, мерное пикание приборов, интубация, капельницы… трубки, трубки, трубки… Выверенный тон, тщательно подобранные слова, неподвижное до отвращения вежливое лицо, и новости, как бомбы, падают рядом и разрываются. Контузия. Я вижу по застывшему лицу отца, по перекошенному закрытому ладонью рту матери. Знаете, как звучит Ужас? «Состояние тяжелое… Грыжа головного мозга. Разрыв аневризмы. Кровоизлияние в мозг. Внутричерепное давление зашкаливает. Отек мозга. КОМА… Проведена экстренная краниотомия…», остальные слова теряются в шуме крови в ушах, в постоянно повторяющемся в заклинившем мозге одном-единственном «КОМА»… и тихий шелест черного балахона Смерти тает между вгрызшихся в сознание строк. «Кома». Осознание, всхлип, взгляд на того, кто еще утром целовал тебя перед уходом в школу. Кома. «Ему только тринадцать!» Вот как звучит Ужас. Бесстрастное неизменно вежливое лицо врача в ответ, молча поджатые губы, понимающе опущенные глаза не дольше, чем на секунду. «Мы делаем все возможное», короткий кивок и скорее ретироваться, скрыться за стенами собственного кабинета. Плакать мы будем, когда этот мальчик превратится в «минус», а сейчас от нас ждут не жалости и не сострадания. Родители ждут чуда. Чуда, сотворенного нашими руками, нашими мозгами, бессонными ночами, усталостью, сверхурочной работой… Не боги будут творить чудеса, люди. К сожалению или к счастью, самые обычные смертные люди.

***

Что вы видите, глядя на людей, которые вас окружают: идут по улице, едут с вами в одном автобусе или метро, за которыми вы стоите в очереди в магазине? Что вы видите, глядя на них? На них может быть надета шапка, тёмные джинсы, светлая куртка, рюкзак или отсутствие такового, в руках телефон, волосы заплетены в косу, хвост, белые, чёрные, красные, лицо с веснушками или болезненно бледное, очки от солнца или с толстенными линзами, что умело научились скрывать производители оптики в разнообразных оправах, бритоголовые, без бровей и ресниц, толстые или худые, с тетрадкой, книгой, наушниками. Вы смотрите и строите догадки, кто из них студент, клерк, бизнесмен, банковский сотрудник, учитель, продавец… Вы не задаёте себе вопросов о том, что есть внутри этой условно твердой оболочки из плоти и крови, смотрите лишь на то, что есть снаружи. Каждая такая оболочка является маленькой вселенной со своими галактиками, астероидными камнями, орбитами, планетами, чёрными дырами, рождениями сверхновых звёзд, метеоритами, космическим мусором, звёздной пылью, солнцами и спутниками. Каждая галактика — это непрерывный, бесконечный электрический поток, совершенный обмен импульсами: коммуникация и управление сложным объектом под названием человек. Вы видите личности, а я досье с историями болезней. Толстые, тонкие, цветные, с десятками закладок и страниц, исписанных мелким неразборчивым почерком, распечатки анализов и штампы. Люди не более чем эти папки на моем столе, на страницах которых однажды появится запись усталой рукой медбрата «время смерти 13:17…».

***

Приглушенный свет палаты интенсивной терапии, успевшие надоесть до зубового скрежета однообразные звуки приборов. Однообразные, скучные, но лучше это раздражающее пикание, чем истерически визжащие системы Alarm на всех мыслимых и немыслимых аппаратах, коими заставлена эта комната. Потому что этот звук означает Жизнь. Отец, склоненный над кроватью своего сына, у которого отсутствует левая лобная кость черепной коробки, там стоят дренажи, откачивающие кровь. Осторожное поглаживание пальцами все еще небольшой по сравнению с отцовской ладонью руки, пальцы которой касались черно-белых клавиш фортепиано еще совсем недавно. Тихая классическая мелодия, льющаяся в палате, заставляет внутренности сжиматься, скручиваться в узлы. «Его любимое произведение» сказано кому-то в пустоту, не отрываясь от руки ребенка. Хочется сбежать из этой палаты, выйти немедленно, потому что в Аду сейчас краше! Закрыть глаза и перестать видеть сгорбленную спину отца и боль, что вышивает красными нитями узор на белой рубахе. Боль, что не сводит с тебя, гостя, своего внимательного взгляда. Словно спрашивая, шевеля беззвучно губами: «И что ты мне сделаешь?». «Ему не больно», — такой же молчаливый ответ, первое что всегда приходит в голову. «Ему не больно! Ему хотя бы не больно!». Взгляд скользит по мониторам, по многочисленным капельницам, энцефаллограмме… Прямая линия мозговой активности… Прямая, задавленная препаратами! Агония. Его мозг в огне…

***

Вы, люди, странные существа, боитесь самых разных вещей: пауков, высоты, темноты, уколов… А нужно бояться беспомощности. Знаете ли вы, как выглядит настоящая беспомощность? Не придуманная вами, зацикленными на собственном эгоизме, на собственной значимости крохоборами, а настоящая? Та самая, что сейчас стоит за сгорбленной спиной родителя, оплакивающего своего еще живого ребенка? Что вы знаете «настоящего», живущие в домах с зашторенными окнами, и разумом не видящие ни истинной силы духа, ни цены победы, восхваляющие лжегероев, мотыльков-однодневок, кумиров опиумного салона современности… Знаете ли Вы, как звучит Беспомощность? Непрерывный писк асистолии кардиомонитора, прерывающийся писк аппарата вентиляции легких, беззвучная прямая на энцефаллографе… И отсутствие реанимации… Потому что поздно. И паника, камнем застрявшая в горле прижавшегося спиной к стене человека, закрывшего ладонями уши, потому что эта больничная мелодия сводит его с ума. Вот как звучит Беспомощность.

***

Откидываясь на спинку стула, механическим повторяющимся практически ежедневно жестом снимаю очки. «Минус». Папка с черным штампом «скончался» на обложке отодвигается в сторону, на край стола. Это был «минус». Передо мной еще с десяток других досье, среди них обязательно будут «плюсы». «Плюсы»… Вместо бокала обычная чашка с нелепым рисунком, принесенная из дома, а вместо кофе крепкий черный ром. Мы храним свои «минусы» в деревянных гробах в темных закутках памяти, периодически вынимая их и вспоминая, мазохистски перетравливая эти безликие вселенные, лиц которых мы даже не помним, лишь анамнез, снова и снова, не позволяя себе забыть, но вынуждая себя перестать чувствовать, потому что развидеть уже никогда не получится «спину отца, склоненного над кроватью тринадцатилетнего сына». CHILDREN'S HOSPITAL. MONTREAL. SEPTEMBER 2021.