Обманув память

Миливия и не знала, что во владениях Зойсайта бывает снег, практически такой же, как на ее родном Меркурии: белый, пушистый, полувоздушный, укладывающийся горбатыми пуховыми шапками, обесцвечивая все вокруг, или острый, разящий, жалящий — замершие злые льдинки, скручивающиеся во вьюгу. Раньше девушке казалось, что здесь, в резиденции четвертого лорда Терры, всегда дышит вечное лето, одурманенное буйно прорастающими розами, настурциями и шиповником, от пьянящей пыльцы которых у принцессы зачастую болела голова. Почти до самых третьих этажей дворца, по серым каменистым стенам, вился дикий виноград; раскидисто зеленел яблоневый сад; послушно выстраивались в причудливые фигуры и дорожки стриженые кустарники. Миливия с трудом привыкала к такому разнообразию, к такой природной откровенности, совершенно чуждой для нее. Но и тут, оказывается, бывает зима. Цепенеющая. Завывающая. Сыплющая в окна яростными снежными горстями. Странно ложащаяся прямо поверх нежной листвы, как сахарная пудра на кремовый торт — любимый десерт ее несостоявшегося мужа. Миливия перевела взгляд от темнеющего окна к Зойсайту, неслышно спящему на большой белой постели, почти такому же бледному, как кипяченые простыни, на которых он лежал. Собственно говоря, ему было все равно, дежурит ли Миливия у его кровати: лорд не приходил в сознание вот уже два дня, прямо с тех пор, как его принесли в замок — окровавленного, с разбитой головой и гематомами по всему телу. Никогда прежде принцессе не доводилось видеть своего супруга в таком состоянии: без этого его колкого прищура и самодовольной ухмылки, из-за коей Миливия порой чувствовала себя самым жалким существом на земле. Пушистые рыжие кудри, которые лорд носил с элегантной небрежностью щеголя, забрав за спиной в расслабленный хвост, слиплись и свалялись от крови; китель и брюки запылились; на остром, решительно очерченном лице застыла бледная синева с полоской запекшихся губ и россыпью неестественно ярких веснушек. Миливия могла пересчитать их все, тем более, еще никогда ей не доводилось разглядывать мужчину столь близко и пристально: ни для кого в замке не было секрета, что лорд и его жена просто существуют на одной территории, практически не пересекаясь друг с другом. Однако, как только случилась беда, Миливия тут же заняла положенной пост — у постели супруга, и это не вызвало ни одного недоуменного вопроса. Странно, но Миливия и сама не задавала себе этих вопросов: зачем ей проводить часы у кровати человека, который не удостаивал ее даже крохой своего внимания? зачем ей ждать, когда он очнется, если ее присутствие может быть ему неприятным? Миливия просто выполняла свой долг. Она не была уверена, что на ее месте Зойсайт поступил бы также: не спал бы ночами, боясь пропустить момент пробуждения, протирал бы и смазывал раны и ссадины, смачивал корку на губах, чтобы первое слово не обернулось невыносимо-острой болью. Скорее всего, нет. Все это делали бы слуги, а он, в лучшем случае, раз в несколько дней справлялся бы о ее здоровье — так, для галочки. Но она — не Зойсайт. Не сильный мира сего, не зацикленный на делах своих земель лендлорд, не самодостаточный и свободный мужчина. И там, где Мил росла — в небольшом аскетичном монастыре на северных землях Меркурианской ледовой пустоши — ее учили быть милосердной и незлопамятной. Миливия мягко дотронулась ладонью до лба мужа: он был влажным и холодным. Очевидно, мужчина проспит до утра все в том же спокойствии, что и сейчас, и девушке не за чем проводить в его покоях всю ночь, как в предыдущие разы (тогда она расположилась на узкой неудобной кушетке в углу комнаты, просить поменять которую ей было слишком совестно — рядом с кажущимся бездыханным телом супруга ее проблемы выглядели каким-то кощунством), теперь же достаточно позвать одну из горничных, тем более, принцесса чувствовала себя измотанной постоянным бдением и недосыпом, да и вьюга за окном почти сморила ее. Девушка устала и тоже нуждалась хотя бы в минимальном уходе. Миливия уже собралась задуть свечу на одной из прикроватных тумб, как Зойсайт, словно почувствовав мимолетное движение огня, неожиданно пошевелился. Девушка различила невнятный стон. Рыжие брови лорда нахмурились, губы сжались, и Миливия, едва ли не опрокинув свечу и пиалу с водой, взволнованно поспешила приложить к его рту смоченный тампон. — Милорд? — Миливии было неловко от того, как испуганно прозвучал ее голос, но думать об этом было уже некогда: веки Зойсайта, дрогнув, открылись, и он не сразу сфокусировался на ее лице, хоть и явно находился в сознании; принцесса не стала ждать, когда он что-нибудь скажет. — Я сейчас позову врача. Миливия почти опрометью бросилась из комнаты, и уже через минуту в сонном замке стоял содом, тем не менее, молниеносно прекращенный пожилым доктором с умной козлиной бородкой, вызванным для лечения важного государственного сановника аж из самой столицы. Прислуга тревожно замерла за дверью в покои, Миливия тоже не решилась зайти внутрь. Через полчаса перешептываний и взволнованных взглядов стало так же тихо, как до пробуждения лорда. Если бы не доктор, наконец покинувший покои Зойсайта, все бы, кажется, так и простояли всю ночь под дверями, напряженно слушая тишину. — Я вколол ему снотворное, миледи, вы можете отправиться отдохнуть. До утра, будьте уверены, он не встанет, — врач улыбнулся Миливии так, как улыбаются любящим женам и матерям, как бы стараясь утешить их и приободрить, и принцессе даже стало слегка стыдно от того, что его старания напрасны: пожалуй, пожилой врач был единственным человеком, кто не знал, какие отношения связывают — а точнее, не связывают — Миливию и Зойсайта, — самое дурное уже позади. Миливия, вымученно улыбнувшись в ответ, едва ли кивнула ему, тем не менее, внутренне выдохнув. Если с лордом все в порядке, ей больше нечего делать у его постели. Скорее всего, завтра утром она станет последним человеком, в чьей помощи может нуждаться ее муж.