Октябрьская мозаика

      Малиновые угли костра подёрнулись пеплом… Какая заезженная фраза! Такая же, как верность, любовь, память… А вообще, память и любовь — совместимы?       Санька бросил в костёр небольшое полешко, и от углей с треском взлетел рой искр, разгоняя ночной мрак.       В котелке побулькивала густая каша. Кажется, она уже чуть-чуть пригорела. Во всяком случае, к густому запаху варёного пшена примешивался запах горелой пищи.       Санька прихватил ручку котелка серой от грязи тряпицей и, шипя сквозь зубы ругательства, отволок варево подальше от костра. Потом вынул старую алюминиевую ложку, прокопчённую мятую миску и начерпал в неё густой каши. Присел на брёвнышко и замер, вновь погрузившись в свои мыли, совершенно забыв об остывающем ужине.       Это было давно, это было недавно… Или не было вовсе? Зал с зеркальными стенами и окно, от самого потолка с лепниной до жёлтого от мастики пола, и девчонки, отрабатывающие свои батманы, верёвочки и остальную балетную ерунду.       Они встретились с Лёхой именно там, совершенно случайно. Вернее, встречались регулярно, два раза в неделю, по расписанию. Оба водили на занятия балетного кружка своих младших сестрёнок.       Лёху Санька заметил сразу. Впрочем, не заметить его было бы очень странно. Его рыжие патлы можно было увидеть за версту.       Примерно через неделю они стали кивать друг другу, а потом и обмениваться ничего не значащими словечками. И сами не заметили, как начали болтать обо всём на свете. Лёха Саньке нравился, даже не так — Санька им восхищался. Его ленивой уверенностью, вернее — самоуверенностью. Его плещущей через край харизмой, тем, что Лёха всё-всё знает.       Через год, когда их сёстры уже самостоятельно ходили на свои танцульки, Лёха и Санька были уже не разлей вода. Лёха даже смеялся:       — А мы чем-то похожи, даже зовут почти одинаково. Алекс и Алекс!       Хотя похожи они не были абсолютно. Высокий, спортивный Лёха, которому имя Алекс и вправду шло, — и Санька. Мелкий, с вялыми, неразвитыми мускулами, он в лучшем случае тянул на Шуру.       В последние полгода Лёха увлёкся какой-то эзотерической ерундой. Ходил на какие-то собрания, тусовки. Постигал дзен и открывал у себя третий глаз. Саньке всё это почему-то не нравилось. Может, потому, что не мог он никак проникнуться духом великого Шамана, или кому там поклонялись новые друзья Лёхи. Но продолжал таскаться за Лёхой. И в странные храмы силы, и в лес, где Лёха сливался с природой. Просто он уже не мог иначе. Он… Санька замирал и боялся признаться самому себе — он стал зависим. Он болел, он… Короче, не мог он уже без Лёхи.       Где-то хрустнуло, словно сучок под чьей-то ногой. Санька встрепенулся и тут же покрылся холодным потом. Костёр почти прогорел. Санька поспешно метнулся к кучке хвороста и бросил на мерцающие угли охапку сухих веток. Они почти сразу дружно вспыхнули. И весёлый огонь жадно заурчал, перепрыгивая с одной веточки на другую.       Опять хрустнуло, совсем рядом. Санька до рези в глазах вглядывался в темноту, пытаясь различить ночного гостя. Вдруг стало тихо-тихо. Казалось, даже оранжевый огонь замер на несколько секунд, хотя Санька понимал, что это невозможно.       — Здравствуй, Саша…       Голос был тихим, как шелест ветра, Санька даже не был уверен, что слышал его. Вдруг за границей освещённого огнём костра мелькнула тень. И… Санька забыл, как дышать. На него смотрел Лёха. Алекс. Невозможно голубыми глазами.       — Ты звал меня?       Санька сглотнул вязкую слюну и промолчал. Он знал — надо молчать. Нельзя говорить. Можно только молчать и смотреть. Смотреть невыносимо долго и невообразимо мало. Ночь, час, минуту, мгновение…       Резкий порыв холодного ветра взметнул сноп искр в сереющее предрассветное небо, и Санька моргнул и устало покрутил затекшей шеей. Он был тут один. И не был уверен, что ночью здесь был ещё кто-то. Но всё равно вот уже пять лет приходил сюда в одно и то же время. Чтобы встретиться с Лёхой. Или его призраком. Санька точно не знал. Как и не знал, кто похоронен на кладбище под гранитным памятником с фотографией рыжего парня с невозможно голубыми глазами. Ведь обгоревшее тело так и не опознали. Решили, что это Лёха, по спёкшемуся на запястье браслету. Серебряному браслету, который подарил Лёхе Санька, с застёжкой в виде упавшей восьмёрки. Символа вечности.       Санька с трудом вспоминал те дни. Они до сих пор были для него подёрнуты спасительной дымкой.       Тогда он не смог пойти с Лёхой. Кто-то позвонил Саньке и сказал, что ему нужно срочно ехать за город. Якобы что-то случилось с Машкой, сеструхой. Санька помнил, как он что-то кричал в трубку, пытаясь разобрать обрывки слов. Связь была ни к чёрту. Помнил, как ловил такси, пытаясь дозвониться до самой Машки…       Это оказалась чья-то злая шутка. Сеструха была у подруги, и у неё просто разрядился телефон.       А Лёха пошёл на собрание один. Что там произошло, так толком никто и не узнал, но домик, где собирались эти чёртовы свидетели чёрт знает кого, загорелся. Сухие деревянные стены пылали нестерпимым жаром, так, что никто ни смог выбраться наружу. Когда подъехали пожарные, от домика осталась только дымящаяся куча обугленных брёвен. Кажется, было следствие. Кажется, у Лёхи с этим самым Шаманом были какие-то тёрки. И Шаман — не Шаман, а хрен знает кто… И всё было обманом. Санька не вникал, ему было всё равно… Он хотел умереть.       А потом Лёха приснился ему и позвал сюда. И Санька пришёл. И будет приходить. Всегда, пока жив…       Санька залил водой из пластиковой бутылки тлеющие головешки, закинул на плечо брезентовый рюкзак и зашагал домой, ёжась от холодного утреннего тумана.       — Да не потушит ветер огонь между нами… — между деревьев стоял высокий худощавый парень и глядел вслед уходящему. — Через год встретимся, Санька. Не беспокойся, я за тобой пригляжу. Ты, главное, живи.       Кажется, у парня были рыжие волосы…