Безумие

Я часто смотрел на него пристальнее и дольше, чем следовало, но мне всё равно было этого мало. Потому как лишней была только одна секунда, а ещё одна могла стать погибелью. К счастью, у меня отлично получалось держать всё в себе, делая вид, будто ничего не происходит. Будто нет в моей голове мыслей, которые страшат и завораживают одновременно. Мог ли я, мрачный следопыт, тот, кому отдала свою любовь прекрасная Арвен Ундомиэль, представить, что однажды всё внутри меня будет рваться… не к ней? А к нему, к Леголасу, сыну короля эльфов Северного Сумеречья. Мне всегда было приятно смотреть на него – ещё на Совете у Элронда время от времени я устремлял взгляд в сторону принца. Но это не страшило меня до тех пор, пока мысли о нём не начали пьянить меня и уносить прочь от всего. Я слабо улыбался, а разум мой таял, как тает тонкий слой первого снега от тепла не успевшей ещё остыть почвы. До тех пор, пока меня не начало тянуть к нему так, словно кто-то вытряхнул из меня всякую волю. Пока ко мне не пришла мысль, заставившая меня задать себе вопрос: «Что у тебя в голове, Арагорн?» Эта мысль пришла ко мне, когда Братство было уже в пути, – с неё и начались мои страхи. Наш отряд прибыл в Карас Галадон – царство Владыки Келеборна и Светлой Госпожи Галадриэль. Нам, восьмерым путникам, дали пристанище, и в какой-то момент я подумал о том, от чего у меня перехватило дух. Или это произошло ещё до прибытия в Лориэн? Подробности не имели значения. Неправильным было уже то, что это просто случилось. Мы вольны думать о чём угодно, но тем и страшны мысли. Их едва ли можно контролировать, и любая секунда способна обрушить на нас самое невероятное безумие. И может быть, не так уж страшен даже тот самый жестокий Карадрас с его камнепадами и снежными лавинами, не раз думалось мне. Одна мысль притягивала другую, и разум мой растекался. Я боролся с собой, я пытался убедить себя, что всё это бред, не имеющий ничего общего с моими подлинными намерениями (мало ли кому что приходит в голову?), но почти каждая попытка оказывалась напрасной. Или же я боролся недостаточно упорно, потому как эти мысли были не только моей погибелью, но и моим убежищем. С тех пор прошло много времени. Помнил ли сейчас Леголас, как одним туманным утром мы вдвоём шли вдоль берега Великой Реки Андуин? Нам нужно было отыскать старый волок, чтобы обойти пороги Сарн Гебир. Я получил возможность побыть с ним наедине. В этом походе я мог бы спросить его о том, о чём вряд ли стал бы спрашивать в присутствии остальных. Неважно, что это были совсем простые вещи. Да и простыми они выглядели лишь на первый взгляд. Для меня они были чем-то вроде того, что нужно оберегать, и мне не хотелось задавать свои вопросы во всеуслышание. О чём он думает? О чём мечтает? Я всегда хотел знать о нём больше того, что мне уже было известно, но на такого рода разговоры у нас, казалось, не было ни времени, ни сил, ни даже права. Враг не сидел без дела, и его прислужники могли в любой момент возникнуть у нас на пути из ниоткуда ровно так же, как возникают в голове безумные мысли. Мы всегда были наготове. Элронд предупредил отряд, что в дороге стоит остерегаться даже неба над головой. И то было правдой: в редкие моменты мы не ощущали, что где-то рядом притаилась опасность. А если учесть, что опасность скрывалась и во мне самом, то можно сказать, передышки от ощущения её близости у меня не было вовсе. Какая ещё мысль обрушится на меня в следующую секунду? Тем туманным утром, когда мы искали дорогу, я подумал: «Что, если прямо сейчас, в пути, Леголас спросит меня, отчего я всё время так пристально за ним наблюдаю?» Ничто не могло ускользнуть от эльфийских глаз – даже то, что длилось лишь на одну секунду дольше положенного. Вот только так ли ему было это важно – за чем следит хмурый и вечно погружённый в свои раздумья странник? – Вы, эльфы, необыкновенные всё же создания, – начал я, будто пытаясь предотвратить его возможные вопросы. Или оправдаться за то самое лишнее мгновение – как перед ним, так и перед самим собой. Да, я все ещё оправдывался перед собой. Мы одновременно посмотрели друг на друга – он улыбался. Услышанное понравилось ему, и, по всей видимости, я должен был продолжать. Вот только… где было больше тумана? Над рекой или в моей голове из-за его улыбки? – Идёте по снегу – будто на него и не ступаете, – сказал я первое, что пришло в голову. Я часто вспоминал, как наш отряд шёл через перевал Карадрас: все мы утопали в снегу, а Леголас не только не проваливался, но и почти не оставлял за собой следов. Можно было подумать, что снега он не касается вовсе. Потом я замолчал. Эльф беззаботно поинтересовался: – Что, если бы тебе пришлось вызволять меня из беды и искать по следам? Вот уж непростой была бы эта задачка, верно? – Сомневаешься в моих способностях следопыта? – спросил я, глядя себе под ноги. – О, Арагорн, конечно же, нет! Конечно же, нет. Он не сомневался, и я хорошо это знал. Он шёл за мной, слушал меня, доверял моим решениям. Леголас был мне другом… И в то же время он был так далёк от меня. Но как стать ближе? И тут я задумался о том, насколько Леголас вообще мог нуждаться во мне. Он был способен без труда перейти реку по натянутой верёвке, даже очень тонкой, и положить стрелу на тетиву со скоростью удара сердца мечущегося от страха противника. Когда он убивал, казалось, он рождён убивать. Отважный и беспощадный, он был совершенным воином. Он не нуждался ни в том, чтобы его защищали, ни даже в том, чтобы его поддерживали словом, – так мне всегда казалось. Поистине сложную загадку подбросили мне мои собственные размышления: кого полюбит этот удивительный эльф, кого он к себе… подпустит? Эльфы – это ведь удивительно уже само по себе; я бы, не раздумывая, поставил эти два слова в один ряд, но всё-таки у Леголаса получалось быть удивительным эльфом. Он сам был загадкой. – Что, если бы я погиб в подземельях Мории? – внезапно для самого себя спросил я. Леголас повернул ко мне голову едва ли не так же резко, как если бы я был той самой взявшейся из ниоткуда опасностью. Но если я и был ею, то только для самого себя. Я не должен был задавать этого вопроса. И всё-таки… почему эльф так встревожился? Вопрос показался ему слишком странным, или же он представил меня павшим там, в подгорном царстве? Я разрешил себе надеяться на второе. Позволить себе что-то ещё я не мог: достаточно было надежд. Я даже думать не хотел, что теперь могу начать спрашивать себя ещё и о том, что именно стояло за встревоженностью эльфа. Я продолжил, пришлось продолжить: – Один из орков мог пронзить меня стрелой, пока мы направлялись к мосту. Или… я мог рухнуть в бездну вместе с обломками этого моста. Каждый из нас… мог. Я старался произносить слова легко, как ещё недавно это делал Леголас, потому как его открытая озадаченность моим вопросом сделала обстановку вокруг вдвое опасней прежнего, а я хотел устранить это. Совсем нетрудно говорить о собственной возможной гибели и сохранять при этом спокойствие. Но невероятно сложно оставаться беззаботным, если уже знаешь, что слова, которые прозвучат в ответ, способны как окрылить тебя, так и растоптать. Придавить своей тяжестью, точно какой-нибудь пещерный тролль. Он продолжал смотреть на меня – непонимающе и, как мне тогда показалось, сочувственно. – Не слушай меня, – махнул я рукой. – Очевидно, это потеря Гэндальфа оказала на меня такое влияние. Он так ничего и не ответил мне, а я впоследствии не раз вспоминал о том, что в этом маленьком путешествии я задал ему совсем не те вопросы, что хотел и мог бы задать. Однако у этого похода была другая цель, и она была достигнута. Мы с Леголасом нашли дорогу и к полудню вернулись к отряду. Я принял решение, а точнее, напомнил себе об уже давно принятом решении: ни взглядом, ни движением, ни словом я не должен был выдать того, что в моей голове существуют посторонние мысли. Я должен был думать только о том, как помочь своим спутникам. Только о нашей общей цели.

***

Впрочем, иногда мне всё же удавалось отстраниться от того, чего я так боялся. Но чаще это случалось не потому, что я гневно или в отчаянии приказывал здравому смыслу вернуться, – просто так складывались обстоятельства. Воспоминания, связанные с Арвен, дела отряда, задачи, требующие срочных решений или напряжённого обдумывания, – всё это порой отрезвляло, и я словно обратно становился тем, кем был до того, как погряз в своем безумии. Сразу после смерти Боромира эти сокрытые от всех переживания будто и вовсе остались в какой-то другой жизни. Но потом безумие вернулось, оно всегда возвращалось, и оно не спрашивало моего разрешения. Я всё ещё не мог его принять и всё ещё его боялся, но вместе с тем испытывал от его присутствия необъяснимую… радость? Я словно сбегал в свои мысли и укрывался в них от тех тягот, что неизменно старался ставить на первый план, удерживать впереди всех прочих задач. Я вспоминал, как грациозно Леголас прислоняется к деревьям или скалам, будто прислушивается к чему-то недоступному для других, и душа моя расцветала. Несколько капель живительной воды для утомлённого долгой засухой растения. Я думал о нём. Я думал о нём. Это было абсурдно и прекрасно одновременно. У меня могли отнять дорогих сердцу людей или оружие, меня могли лишить возможности двигаться или говорить, что-то могло отобрать у меня смелость жить так, как я того желал… Но никто не мог отнять у меня мои мысли. Что бы ни случилось, пока мы живы, мы всегда можем думать. И та мысль… та, с которой всё и началось, она приходила ко мне снова и снова. «Что бы он сделал, если бы я…» Нет. Нет, достаточно, твердил я сам себе много раз. Арвен не заслуживала уже того, чтобы я даже просто доводил эту мысль до конца. Как не заслуживал никто, способный хоть сколько-нибудь пострадать от гонящегося за мной по пятам сумасшествия.

***

Однако иной раз я всё же предавался своим раздумьям в полной мере, и это ещё раз доказывало, что даже сам я был не властен над своими мыслями, не мог отнять их у самого себя. Так было и в ту ночь, когда мы с эльфом вдвоём сидели у костра. Братство тогда уже распалось; я, Гимли и Леголас достигли окраин леса Фангорн и разбили лагерь, чтобы дождаться утра. Настала моя очередь дежурить; я отправил гнома спать, а сам расположился у огня. В голове ещё крутились недавние события: в погоне за орками мы встретили всадников Рохана, вооружённых копьями, и случился крайне неприятный эпизод. Гимли и Эомер обменялись далеко не дружественными фразами, после чего Леголас натянул тетиву, а военачальник Рохана схватился за меч, и всё это могло закончиться бедой, если бы я не остановил человека и эльфа. Да, мой Леголас иногда бывал очень дерзким. Думая об этом, я слегка улыбнулся не то от облегчения, не то от очередной настигшей разум бредовой идеи, но сразу же строго укорил себя. На сей раз больше потому, что мы всё ещё не знали, остались ли в живых наши маленькие друзья Мерри и Пин. Костёр умиротворённо потрескивал, и я не услышал приближающихся шагов Леголаса. Впрочем, и без звуков горящего валежника я тоже вполне мог не расслышать этих шагов: эльф передвигался почти бесшумно. Я заметил его уже стоящим совсем рядом; он пришёл, чтобы сменить меня. – Я ещё подежурю! – с готовностью сообщил я, подняв к нему голову. – Отдыхай, Леголас. Эльф ничего не ответил, он лишь присел рядом со мной, а я всё ещё продолжал на него смотреть. Странное чувство посетило меня: я не сводил с него глаз, однако ощущал, как мне всё ещё этого не достает, как я хочу делать это снова и снова. Взгляд мой упал на застёжку в виде зелёного с серебром листа на его плаще. Ещё до того, как мы встретили людей из Рохана, я нашёл в траве такую же пряжку – вероятно, кто-то из схваченных орками хоббитов специально оставил её, чтобы дать нам знак. Отчего-то я представил, что вот так же нахожу возле протоптанной этими тварями тропы зелёный лист с плаща Леголаса, и в сердце моё пробралась тоска. А я всё смотрел и смотрел, словно никогда прежде не видел этого лориэнского дара, словно на моём собственном плаще не имелось в точности такого же. Эльф, заметив направление моего взгляда, прикоснулся пальцами к своей застёжке, а затем с улыбкой посмотрел на меня. Глаза его сияли. С волнением и интересом ожидая того, что будет дальше, я тоже улыбнулся ему – коротко, едва ли заметно и уже почти заворожённо. А дальше случилось то, чего я совсем не ждал: Леголас вдруг начал откреплять застёжку от своего плаща. «Что же он делает?» – пронеслось у меня в голове. С некоторых пор я придавал большое значение всему, что он делает. Когда пряжка оказалась на ладони Леголаса, он поглядел на неё несколько секунд, а затем сказал: – Позволь мне взглянуть и на твою тоже. Замешательства стало вдвое больше, однако я без малейших колебаний открепил пряжку от одеяния и вручил эльфу. Теперь он рассматривал обе фигурки. Зачем он это делал – ясно было лишь ему. Я попробовал связать это с поисками хоббитов и со своей недавней находкой, но ничего толкового так и не пришло на ум. – Что ты… – начал я, однако закончить мне не удалось, потому как в следующее мгновение эльф отдал мне застёжку – вот только не мою, а свою. Моя по-прежнему оставалась в его руке. – Ты устал, Арагорн, отправляйся спать, – сказал он. Но кажется, я и так спал. В первые секунды я был способен думать только об одном: сделал он это случайно или намеренно? Случайно или намеренно? Затем я в тихом отчаянии предположил, что Леголас, вероятно, многое понял по моим взглядам, что он не мог не понять, ибо нельзя было не заметить столь очевидного. Но когда именно он узнал? Насколько давно это произошло? Мне казалось, я должен срочно что-то предпринять, но сейчас любое решение представлялось мне чем-то, что может лишь всё осложнить, запутать. К счастью, я не сделал ничего поспешного; в моём сердце давно уже жил страх выдать себя, и именно этот страх и заставлял меня полагать, будто любое моё действие может каким-то образом обнаружить всё то, что у меня внутри. Тихое отчаяние на миг сменилось столь же тихой отрадой: случившееся означает не только то, что у меня будет его вещь, но и то, что моя вещь будет у него. И тут мне захотелось с силой ударить себя по лицу, привести в чувство, заставить, наконец, раз и навсегда угомониться, потому что я даже не думал над тем, стоит или не стоит мне на что-то надеяться, я внезапно застал себя уже на что-то надеющимся. Этого никак нельзя было допускать, это была моя погибель, это было предательство по отношению к Арвен и словно бы к каждому, кому я был дорог. Я жил бредом, и я потерял над этим бредом всякий контроль. К уже и без того горестным ощущениям добавлялась горесть от осознания, что я создал свою надежду из ничего. Да и на что я надеялся? На то, что ему нужна какая-то из моих вещей как славное напоминание? Он никогда не будет заниматься подобной ерундой. Леголас сделал это по ошибке, если, конечно, он способен ошибаться, или просто не придал значения тому, какую именно вещь он мне передавал (в самом деле, какая разница?), ведь они абсолютно одинаковы. И в то же время совершенно различны – для меня. Но что, если они различны и для него? Надежда словно придавала мне храбрости доводить до конца самые разрушительные мысли. И я уже не понимал, хорошо это или плохо. «Что бы он сделал, если бы я его поцеловал?» Я никогда этого не узнаю, думалось мне. Бесчисленное количество раз за всё время нашего пути я мог просто протянуть руку, чтобы коснуться его лица или волос, но в то же время это было совершенно невыполнимым. Невозможным настолько, что не было никакой разницы, разделяет нас один шаг или целая тысяча лиг. Если всё внутри меня рвётся не к ней, а к нему, это ставит на моих чувствах некую постыдную отметку? Дело было не только в предательстве по отношению к Арвен: даже если бы её и вовсе не существовало, разве мог бы я признаться в своем безумии хоть кому-нибудь в этом мире? «Признайся Леголасу, следопыт, и ты потеряешь его навсегда». Я не мог потерять его навсегда. И вскоре, передав дежурство эльфу, я отправился спать – как он того и хотел. В голове у меня пронеслись давно уже сложенные строки:

«Мир застыл во тьме. И рядом те, кто покорно служит ей. Куда мне бежать и за чей зацепиться след? Мысли о тебе – Моё лекарство, моё оружие, Единственное убежище на Земле».

Засыпая под развесистым деревом, я крепко, но очень бережно сжал в руке застёжку в виде зелёного с серебром листа. А наутро я уже не понимал, что этой ночью было сном, а что – явью.

***

Время шло. Битва при Хельмовой Пади, путь с Серым Отрядом по Тропам Мертвых, сражение на Пеленнорских полях… Из-за всего происходящего мои мысли порой представлялись мне теми огромными чёрными воронами, что встретились нам, девятерым путникам, когда мы шли через земли Эрегиона. Кребайн неслись над нашими головами, кричали и заслоняли собой небо. Время шло, а напряжение росло, как росло и безумие. Кажется, я уже знал о безумии всё. После битвы на Пеленнорских полях, помнится мне, я исцелял в Палатах Врачевания Фарамира, Эовин и Мерри, а затем – уже вместе с сыновьями Элронда – и других нуждающихся в помощи. Это продолжалось до поздней ночи, и с приближением утра я ощутил, что во мне почти не осталось сил. Из меня точно вынули всё, а затем толкнули в пустоту, в чёрную неизвестность, чтобы я шёл наугад, даже не зная, куда приведёт меня эта дорога. Кольцо ещё не было уничтожено, и это значило, что, по крайней мере, в ближайшее время мне точно не удастся перевести дух. Проявил ли я слабость или в самом деле был до предела утомлён – уже не имело значения. Я ушёл из Города и увидел Леголаса неподалёку от своего шатра. Совсем недавно была одержана победа над войсками Саурона и его союзников, но я словно не испытывал радости. Мы победили в этой битве. Что делать с битвой, которая день и ночь идёт в голове? Есть ли что-то тяжелее этого? И где найти целителя, который прогонит душевную боль? После всех событий, что остались позади, я ощущал лишь бессилие. В том числе, и от собственных мыслей. Я не был сделан из железа. Мне не было легко. Приближаясь к Леголасу, я почувствовал, как меня покидают последние силы. Голова закружилась, и я пошатнулся, едва устояв на ногах. Он поддержал меня за плечи, взгляд его был сосредоточенным и встревоженным. Если бы я мог, я упал бы в его объятия. Вот что стало бы моим исцелением – только это. Я хотел, чтобы его руки заботливо касались меня, гладили по голове, залечивали мои раны. Неужели я просил так много? Да, настолько много, что не стоило ни ждать этого, ни даже мечтать об этом. Но мне слишком хотелось быть ближе. Поддавшись усталости, смешанной с горькой безнадёжностью и уже так давно мучившей меня тягой к эльфу, я склонил голову к его плечу и зажмурился, словно все ощущения, что я испытывал, вдруг разом взгромоздились мне на спину и попытались пригнуть к земле, причиняя физическую боль. Я так давно не чувствовал покоя, что уже почти не помнил такого слова. Леголас осторожно приобнял меня, вероятно, понимая, что я нуждаюсь в утешении, но едва ли понимая, насколько. И я не мог более контролировать себя. В какой-то момент мои губы оказались совсем рядом с его шеей, а затем слегка коснулись её, но так, чтобы это можно было принять лишь за нелепую случайность, – очевидно, здравый смысл всё ещё не покинул меня полностью. Я сходил с ума от желания целовать его шею, от желания взволновать его этим, и руки мои уже хотели обхватить эльфа, но тут же замерли – к сожалению или к счастью, но мне всё же удалось остановиться. Леголас наверняка находился в замешательстве, а я в те секунды хотел лишь простоять так вечность или же умереть, если это прекратится. – Я нашёл бы тебя без всяких следов на другом конце Земли, – проговорил я почти отрешённо и едва не коснулся кончиками грубых пальцев его волос. Нельзя было касаться. Всё то необыкновенное, что окутывало его, будто бы приблизилось ко мне почти вплотную, но я мог довольствоваться лишь самой крохотной щепоткой этого волшебства. Я мог позволить себе только то, что Леголас с большей вероятностью принял бы за случайность, нежели за сознательное и горячо желаемое действие. Неужели оттого, что всё внутри меня рвется не к ней, а к нему, чувства перестают быть чувствами? Если даже самые добрые, самые искренние порывы перестают иметь право на жизнь – не это ли безумие? Чем же мои слёзы, радостные ли они, горестные ли, отличаются от слёз того, чья любовь такое право имеет? – Арагорн, что с тобой? – встревоженно спросил Леголас. Сказать тебе, что со мной? Но правильнее было ничего не говорить. Я с трудом оторвался от него, и, скорее всего, я выглядел так, словно даже не мог определить, где нахожусь и что происходило несколькими секундами ранее. Даже если бы меня поднимали с постели в момент, когда я, будучи совершенно вымотанным, погружался в сладостный сон, – даже тогда мне было бы намного проще совладать с собой. Приходя в себя, я лишь понадеялся, что всё произошедшее Леголас сочтёт следствием моей чудовищной усталости; больше я не чувствовал и не желал ничего. Всё это прекратилось, и я не умер, даже осознавая, что подобного не повторится больше никогда. Я должен был поступить правильно – так, чтобы мои действия никому не принесли ни боли, ни разочарования, и пусть я хорошо знал, что правильная жизнь почти никогда не подразумевает жизни счастливой. И не имеет значения, кто ты, если ты несчастлив. Сколько среди нас тех, кто изо дня в день сталкивается со страшными камнепадами внутри себя, но не говорит об этом ни слова? Что ж, я сам сражался за жизнь в этом мире. В мире, где можно повергнуть даже Тёмного Властелина, но нельзя и коснуться того, кто стоит в шаге от тебя.

***

На нашей с Арвен свадьбе каждый видевший меня, полагаю, был абсолютно уверен, что король Воссоединенного Королевства Гондора и Арнора по-настоящему счастлив. Тёмные дни остались позади, Леголас вскоре отправился к своему народу, а я, казалось, обрёл всё, чего только мог желать. И я действительно не мог желать большего, потому как некоторые вещи слишком невероятны даже для того, чтобы просто грезить о них.