inside and out

Хенджин любит делать это медленно, слой за слоем, тщательно и методично отделяя их друг от друга, глядя как меняется цвет с увеличивающейся глубиной надрезов. Верхний слой срезать проще всего, белоснежное, ничем не тронутое полотно, под которым скрыты яркие краски. Когда он делал это первые несколько раз, то рассчитать нужную глубину надреза не получалось, и кожа висела на плоти уродливыми, неровными кусками, вперемешку с разрезанными венами и жировой прослойкой. Хенджин злился, сжимал перепачканные кровью ладони в кулаки и сдерживал слезы разочарования. Почему, черт возьми, он не может быть хорош даже в этом? Почему он не может быть идеален ни в чем: ни в танцах, ни в свежевании людей, ни в пении. Что с ним не так? Почему ему приходится так долго учиться чему-то, что другие осваивают с первого раза? Сейчас он делает надрезы точно, ровно, идеально. Так же, как и движения в танце. Танец - это продолжение его самого, точно так же, как скальпель в его пальцах. Он смог научиться, смог добиться того, что все восхищаются тем, как он двигается. Восхищаются тем, как идеально он вычерчивает алые узоры на чужой коже. Минхо смотрит на него огромными темными глазами, зрачок хлещет чернотой, поглощая все остальные краски, и Хенджин чувствует себя пойманным, зачарованным. Ему не нужно смотреть на лежащее перед ним тело, руки помнят нужный нажим, и нижний слой кожи отделяется с грудины легко и плавно. Хенджин откладывает его в сторону, не отводя взгляда. Хенджин знает, что Минхо абсолютно плевать на то, что человек перед ними испытывает боль и, вероятнее всего, умрет в ближайшие полчаса от потери крови. Знает, что Минхо плевать на то, что занятие Хенджина нельзя назвать нормальным ни с какой точки зрения. Минхо плевать на нормальность. На что Минхо не плевать, так это на совершенство. Если Хенджин наслаждается процессом, ощущением теплой кожи и плоти под пальцами, запахом, каждым движением лезвия и каждым участком красного, бурого, белого, то Минхо ловит свой кайф от другого. Минхо нравится совершенство. Ему нравится то, с какой легкостью Хенджин делает то, что другие не могут. Какие идеально ровные линии он рисует. Какие узоры выводит на полотне перед ним. Как его пальцы то увеличивают, то уменьшают нажим, отделяя слой за слоем. Точно также Минхо смотрит на него в танце, когда Хенджин ловит ритм, когда отдается отточенной хореографии, когда весь он - это движение. Минхо протягивает руку, мажет пальцами по стекающей из разрезанного, освежеванного тела крови, а потом проводит ими по щеке Хенджина, задумчиво закусывая губу и наклоняя голову. Смотрит, оценивая. Касается пальцами его губ, и Хенджин приоткрывает их, чувствуя терпкий и горький привкус чужой крови. “Вот так. Так идеально.” Его голос звучит хрипло, и Хенджин смеется, запрокидывает голову, а потом притягивает Минхо к себе, целует вымазанными чужой кровью ртом, пачкая их обоих. Хенджин знает, что рано или поздно он захочет большего, и не уверен, что сможет сдержаться. Захочет посмотреть, насколько идеальный Минхо там, внутри, под кожей.