Лики Ангбанда

По бугристой стене пещеры медленно скатывались капли — и падали с уступа в грязно-ржавую лужу. С тех пор, как Хаэрелион начал считать, состредоточившись, насколько хватало сил, на неровном ритме, их набралось почти полторы тысячи. Ему бы хоть немного подремать, воспользоваться передышкой, но спать он давно перестал: ещё раньше, чем холодного металла оков и отблесков дрожащего света факелов в руках орков, которые сторожили рабов, стало не хватать, чтобы отвлечься. Монотонного счёта капель тоже скоро будет недостаточно. Он и сейчас не заглушал голоса, только помогал помнить, где настоящая, осязаемая жизнь Хаэрелиона, а где — тени из Незримого. Единственной возможностью отдохнуть для изнурённой воли были часы, когда Хаэрилион работал, добывая железную руду, из которой потом выплавят оружие и доспехи для армии Моргота: тяжёлый труд не оставлял в разуме пространства для мыслей. Презирая самого себя, Хаэрелион начинал ждать этого времени с нетерпением. Остальные, более сильные, чувства — злость, ненависть, даже горечь сожаления — выветрились; слишком долго он еле-еле держался за здравый рассудок, готовый соскользнуть в бездну безумия. Спрашивать, почему это происходит именно с ним, не было нужды. Хаэрелион всегда чувствовал чужие фэар сильнее и тоньше, чем его сородичи, — и, несмотря на то, что был воином, помогал целителям, когда, чтобы спасти раненого, чей дух пострадал наравне с плотью, а то и больше неё, требовался его талант. А здесь... фэар погибших пленников не всегда уходили на зов Мандоса: наверное, терялись в собственном искалеченном разуме и забывали, что это возможно. И когда тени, в которые они превратились, скитались по лабиринту рудников в поисках того, кто услышит их стенания, то, конечно, находили его. Их бессвязный жадный, исступлённый шёпот молил об избавлении от страданий: о свободе, о тепле и свете жизни, о том, чтобы снова увидеть, прочувствовать мир и по-настоящему к нему прикоснуться. Они не осознавали, что их голод неутолим — что, даже если они украдут чужое хроа, им не найдётся места среди живых. Когда Хаэрелион только понял, с кем имеет дело, то попытался им это объяснить, но тщетно: они забыли себя настолько, что разучились связно мыслить. Если бы Хаэрелион в самом начале добровольно расстался с жизнью, его хроа досталось бы теням, зато хотя бы фэа могло бы отсюда ускользнуть. Но решиться на противное природе его народа оказалось слишком сложно, и он понадеялся, что сумеет дать отпор. Тогда он ещё мог убедить себя, что эта затея не обречена на провал. Кроме того... истина в том, что он жалел поглощённые болью от потери хроа, потерявшиеся во тьме и порче, наведённой на эти края Морготом, осколки фэар. Ведь это были его сородичи — такие же, как он, невольники, сгинувшие в подземных глубинах. И теперь все пути вели во тьму. Чем дольше Хаэрелион сопротивлялся, тем меньше оставалось от него самого. Ещё немного — и его личность окончательно рассыплется, и он станет всё равно что ещё одной тенью. Смерть больше его не спасёт: он потерял слишком много и, продолжая слушать тени, позволил им слишком крепко вцепиться в его фэа. ...Очередная — ровно две тысячи тридцать девятая — капля соскользнула в лужу, и от неё разошлись еле заметные в полумраке круги. Многоголосый шёпот не умолкал ни на миг. А Хаэрелион гадал, как скоро его рассудок настолько ослабнет, что или поддастся уговорам теней, или просто разрушится, — и не мог ничего поделать со страхом, который сковывал его сердце от этих размышлений. Минул где-то десяток перерывов в работе; время в рудниках исчислялось только ими, и для Хаэрелиона они же превратились в настоящую пытку. Сражаться с невыносимой физической усталостью стало едва ли не сложнее, чем с тенями, которые он, истаивая и начиная проваливаться в Незримое, почти мог видеть мутными полупрозрачными силуэтами: так проявлялись отпечатки немногих сохранившихся у них клочков памяти о том, какими они были при жизни. Хаэрелион боялся не гибели, но бесповоротно потерять себя, навечно раствориться в забытье — так, что готов был отдать всё, лишь бы этого не произошло. Вот только отдавать ему было нечего. Да и с единственными, кто мог защитить его от иначе неизбежной участи, торговаться нельзя: даже если самому Хаэрелиону нечего терять, слуги Моргота изыщут способ обернуть всё на пользу дела своего господина, а значит, во вред множеству невинных. Нет, спасение такой ценой — это и не спасение вовсе. И всё же раз и навсегда отказаться от идеи попросить помощи, отравленной злом, гнилью, и вместе с ней от последней, еле тлеющей надежды оказалось выше сил Хаэрелиона. Ему приходилось твердить себе — иногда даже вслух, невнятным бормотанием, от которого на него хмуро косились другие рабы, пытающиеся отдохнуть, — что его существование не стоит так дорого, как пришлось бы за него заплатить. Ничьё существование столько не стоит. Но так ли высока цена? — предательски нашёптывал сомнения внутренний голос, которым говорила часть Хаэрелиона, захлёбывающаяся страхом. — Хотя бы попытайся: если она тебя не устроит, ты всегда сможешь отказаться. Довериться ей было настолько легко, что каждый раз, когда Хаэрелион сбрасывал с себя полудрёму, где его воспалённый разум начинал бредить спасением, в первые ужасные мгновения он готов был решиться — и даже потом собственные доводы казались ему всё менее убедительными. Слабость и отчаяние методично стачивали хрупкую, измождённую усталостью хроа и постоянным напряжением фэа волю, от которой вскоре почти ничего не осталось. Выхода не было. Когда Хаэрелион понял, что сейчас или никогда — что это последний миг ясности, чтобы собрать обломки сил и сделать... хоть что-то, — то сломался, поддался. Сохрани он чуть больше, то наверняка бы себя возненавидел, но его больше не хватало даже на это. Позабыв о гордости и достоинстве, он упал в ноги одному из падших майар с мольбой о защите от теней, которых теперь видел и чувствовал едва ли не яснее, чем живых товарищей по несчастью. Вот только слуга Моргота, не потрудившийся и назвать свою цену, приказал орков швырнуть обезумевшего раба прочь с дороги, а потом ушёл, не обращая внимания на бессвязные огрызки слов, рыдания и стоны, вытянувшие из Хаэрелиона последние силы. ...Теперь он ничего не считал — просто не мог — и лишь изредка был способен думать. Граница между его собственным сознанием и обрывками чужих воспоминаний, мыслей и личностей размылась, почти стёршись. Он не ощущал по-настоящему ни холод и жёсткость камня, на котором лежал, ни боль от содравших кожу на лодыжках и запястьях цепей: он словно очутился за невидимой стеной, сквозь которую проникали только отголоски чувств. Даже своё имя ему удавалось вспомнить далеко не всегда. В моменты, когда давление клубящихся в его разуме густым, тёмным туманом теней чуть ослабевало, Хаэрелион успевал осознать, что орки оставили его в покое прикованным к стене пещеры. Раз его не пытались заставить вернуться к работе и не убили, они знали, что с ним происходит, — но им было плевать. Или даже хотелось насладиться его мучениями. У него не было глаз, но он видел, как чьё-то хроа, высушенное тяжёлой работой и нехваткой еды — и необъяснимо родное, — впервые за долгое время поднялось на ноги. Смутные, полузабытые воспоминания подсказывали, что ему пора уходить. Если бы он только знал, куда и как, — но он мог разве что блуждать в удушливой, глубокой тьме, полной таких же, как он, не находя просветов. Потерянный, запутавшийся, он тянулся к хроа, за которым наблюдал, — к возможности снова прикоснуться к осязаемому миру, — однако нить, которая, как ему казалось, должна была их связывать, давно оборвалась, рассыпавшись в прах. Впрочем, он чувствовал, что есть и другие хроа — другие сосуды, которые он сумеет занять, если перед этим опустошит. Тогда-то закончатся его скитания. Тогда-то в нём вновь зажжётся утраченная искра жизни. Ведомый этой надеждой, он даже не замечал, как растворяется во тьме, становясь её частью.