Холистическое приключение Озноба Девяткина

Заскарузлый осклизло осклабился. Его глаза внимательно сузились. Озноб смотрел на него в почтении. — Ты правда так считаешь, Ознобушка? - сквозь слюнявые зубы произнес Заскарузлый. Озноб промолчал, не решаясь сказать, что правда так считает. — Значит, так, - Заскарузлый шмыгнул носом и решительно заговорил, - если они действительно тебя разделят, тогда дорога у тебя одна: голову — мамке, туловище — мне, руки-ноги — отцу. Озноб стал неуверенно елозить на барном стуле. Да! Его вот-вот разделят. И больше нельзя будет заниматься келфи, играть в бридж и подстригать чужие газоны. Озноб уже начал ощущать, как его тело дробится на разные лимбы и отчаянно изнывает. Он даже смирился с этим гипотетическим, тяжелым чувством и стал представлять, каково это быть нецелым, быть набором бессмысленных частей, которые ничего не значат по отдельности. — У Картона Картоновича есть одно стихотворение. - говорил Заскарузлый, зажигая длинную-длинную, мокрую сигару. - Когда меня просят о помощи такие, как ты, оно невольно приходит мне на ум... На конце влажной сигары загорелся сухонький огонек. Заскарузлый сделал затяжку, вдумчиво осматривая посетителей бара. Затем он зябко выдохнул вкусный дым и начал декларировать: — Два полюса: Один под другим Другой подо мной. Они дышат. Так сладко и радостно. Но вот я ушел. Другой не нашел опоры. И обвалился. За ним. И второй. И нет больше полюсов вовсе. Озноб ничего не понял, но ему понравилось. Этот мокрый человек обладал гигантской харизмой, которая вселяла какую-то особенную, светлую надежду и грустную радость. Само появление Заскарузлого в скучной жизни Озноба, было столь же приятно, как благодатный ливень после знойной засухи. А Заскарузлый между тем снова затянулся и продолжал: — Я так-то не особо уважаю творчество Картона Картоныча, но эти строки мне накрепко впечатались в ганглиевое тельце. - он постучал себя двумя пальцами по виску и выдохнул сигаретный дым. - Картон Картоныч тоже ко мне приходил перед разделением. У него обычно такая кислая физиономия, будто бы он только что проглотил целый лимон. А в тот раз он выглядел по-другому. Как в маске. В нем чувстовался отголосок старого дяди Картоши, но это был уже совсем другой человек... Заскарузлый убрал сигару от губ - на и без того мокрой торпеде остался влажный след. Он отдал ее ближайшему улиточнику и глубокомысленно замолчал. Сине-красные блики фонарей затанцевали на этом мягком, и одновременно крепком лице. На таком нежном, родном лице; одни очертания которого заставляли бешено крутиться внутренний флюгер. Внутри все задрожало и заскрежетало. Невыносимая мысль пронесались в голове Озноба. Она едва не ускользнула из рук, но ее удалось вовремя схватить, развернуть и зафиксировать. «Папа... папа...» - думал Озноб, уже по-другому смотря на собеседника. Теперь Заскарузлый показался ему еще более приятным и близким. В подкорку стали протискиваться беззаботные воспоминания... О поступлении в первый класс, когда Заскарузлый за руку привел в кабинет потерявшегося Озноба. О том, как вместе они читали в зале библиотеки «основы ведения келфи-структур», а злая уборщица постоянно предлагала им стухшие бананы и просроченные конфеты. Как они шили порванное одеяло, а затем строили из него космические халабуды. Отцовская фигура была всегда какой-то смазанной и аморфной в голове Озноба, она была как пустующий трафарет, в который странно идеально подошел этот грубоватый, влажный мужчина. — Отец! - воскликнул Озноб и вытянул руку к Заскарузлому. Тот лишь недоуменно посмотрел на Озноба, в последний раз выдохнул аппетитный дым, оскалил свои мокрые, желтые зубы и исчез.Только ароматные облака сигарет стояли в тесном воздухе. Вокруг все начало проясняться. Бар закипал. Шум из голосов, лязг стаканов и бутылок, шипящие завывания из радиоприемника. Разодетые шоны с книжками по келфи-комбинаторике, улиточники со скопищем бычков в руках, грузные дамы в старинных, желтых сарафанах. Озноб сидел совсем один в этом пыльном баре, который кишел толпами незнакомцев. Озноб грустно посмотрел на соседний стул, где недавно сидел Заскарузлый. Место было занято каким-то совершенно другим мужчиной. Подушка под ним оставалась влажной. Толстоносый, весь сморщенный, как гнилое яблоко — этот худощавый дядька вальяжно сидел, раздвинув ноги, и о чем-то в наглой манере говорил с барменом. «Очень уж он похож на типичного улиточника. - думал Озноб, глядя на дядьку - Прямо типичного-типичного — не то, что эти ходят.» На переносице у «типичных» улиточников обычно есть характерный шрам от ожога хейской сигарой. Но к великому сожалению Озноба, нос соседа был в порядке. Ознобу захотелось пнуть этого мужика.