Сладкая

— Пожалуйста, Мариус. Лестат опять поддался ему. Обаяние Мариуса накрывало его с головой, пьянило лучше всякой крови — с ним Лестат был ведом и слаб, жаждал его внимания и ласки. Поэтому он оказался здесь, под неописуемо тяжёлым телом. Мариус мучил его. Медленно и расчётливо, делал приятно, но не давал в полной мере насладиться ролью жертвы и оттягивая обещанный подарок. Поцелуи, холодные прикосновения, болезненные проникновения в плоть раз за разом — приятно. Но не так сладко, как его кровь. От одной мысли хотелось по постели беспокойно метаться. Мариус и это запретил. Губы искривились сами собой, обнажая длинные элегантные клыки. Лестат повернул голову, щекой прижавшись к мягким кудрям: они немного темнее его собственных, гуще, и в тусклом отблеске свечи горели подобно нитям из настоящего золота. Пахло от них вином и жаром костра — так человечно, тягуче, приторно. И укусить не получалось. Лишь царапнуть. — Разве я тебе разрешал? — Умоляю, хоть каплю. Поцелуй. — В твоих жилах течёт кровь сильнейших, ты способен месяцами существовать без пищи, а сейчас не можешь вытерпеть и пяти минут? — Я... Лестат не договорил. Мариус прокусил ему шею — в том же месте, где едва успели затянуться ранки. Тело затрясло, и Лестат только крепче вцепился в широкие плечи — без этой опоры было совсем невыносимо. Он выгнулся, прильнул к Мариусу. Легко, непринуждённо. — Проси громче, милый. Стонать во весь голос было стыдно. Лестат когда-то позволял себе такое — но с Никола, на далёкой мансарде тогда ещё мирного Парижа, в самый прелестный период своей долгой жизни. Там тоже пахло тлеющей древесиной и вином. Немного по-другому: дешевле, не столь благородно — но, в сущности, так же. Мариус засмеялся. — Наивный малыш. Лестат готов был заплакать, но слёзы не текли — Мариус выпил его всего, ещё немного, и он иссохнет безвольно на этих шёлковых простынях, не дождавшись милости своего мучителя. Чужие клыки причиняли уже только боль. Ему бы извернуться, выскользнуть из железной хватки, но тело не слушалось. Инстинкты отказали. Мариус проколол свой палец. Капля густой бордовой крови упала Лестату на щеку и медленно потекла вниз — её не получилось слизать. Вино из воздуха исчезло, но остался тяжёлый и пряный металл. С ума сводило. Голова стала тяжёлой, сил не осталось даже на скулёж. — Ты уже не хочешь меня? Затих, не просишь. — Хочу. Лестат с трудом сел. Мариус затащил его на себя и неуловимо погладил по голове, волосы заправил за уши. Они оба низменно возбуждены, но это им ничего не давало. Лестат едва держался: его клонило в сторону, руки тряслись. Расстегнуть пуговицы рубашки не получалось — вся ловкость исчезла вмиг. Мариус, ногтями запястья полоснув, отстранил его ладони от себя и ласково улыбнулся, внимательно в Лестата всматриваясь. — Выглядишь так хищно. О помощи молить не пришлось. Перед Лестатом открылась абсолютно белая шея — мрамор с тончайшими серыми прожилками и золочёными трещинами. Он слышал гул, каждой клеткой своего тела чувствовал, как бьётся на ней вена — губами ловил этот ритм. Клыки вошли в жёсткую плоть плавно и мягко. Перед ним оказалась открытой книга. Безумно красивая, но от того не менее интересная. В его крови зарождение и смерть империй, миллионы лиц и имён, утраченные знания — Лестат впитывал всё это глоток за глотком, раз за разом переживал чужую жизнь. Время утекало. Мариус прижимал его к себе, поглаживая затылок, поощряя жадность. Голова кружилась, Лестата снова трясло — на этот раз от сытости. Но он не останавливался. — Какой же ты ненасытный. Помнишь нашу первую встречу? Лестат отвлёкся, поднял голову и посмотрел Мариусу в глаза — воспоминания о той ночи были мутными, неяркими, смешивались с обидой и болью. Тогда его все бросили. Все ненавидели. Таким одиноким и презренным он себя чувствовал лишь дважды и думать об этом не любил. — Я помню лишь вкус твоей крови на своих губах. И сейчас она слаще.