In your room

Все, что есть между ними всегда остаётся здесь. В этой комнате.

Голубой свет электрических ламп рассеивается по прохладно-белому помещению, напоминая о врачебных кабинетах. Джисон саботирует совещание, делая вид, что слушает очередные очевидно бессмысленные идеи босса насчёт оптимизации работы отдела. Все это можно было уложить в простое «Я хочу, чтобы вы работали по выходным и ночью без доплаты», но кого это волнует. Коллега напротив грызет кончик ручки, задумавшись, и синий колпачок пропадает в её накрашеном красном рту, но даже на это смотреть интереснее, чем вникать в нововведения. Цвет помады топит его в воспоминаниях. Бархатные тяжёлые шторы в комнате тоже алые, как кровоподтеки на его бледной без солнца и отдыха коже. Или как вино, которое любит Верхний, или вовсе как губы самого Джисона, накрашенные помадой. Он сидит на коленях обнаженный, в абсолютной преданности перед Ним, и его рот в новом обличии распух до боли, потому что он очень старательно делает все, что ему приказывают. Это было так глубоко, сильно, заполняло его горло целиком и ошейник из пахучей черной кожи затягивался сильной рукой на его шее, выдавливая стон. Вечер бесконечного сабспейса, как и каждый вечер рядом с Ним. Нет никакого другого места, которое Джисон любил бы с такой же силой, которому был бы настолько предан, куда возвращался бы на ватных ногах. Только эта комната. Когда он в ней, не существует других пространств, не существует границ поступков. Алые шторы, губы, следы на ягодицах и спине. Алое, алое, алое горит неоном перед глазами. Удар по бедрам хлесткий и резкий. Стон. Удар. Стон. Боль. Боль. Боль внутри разрастается, превращаясь в пузырь, который лопается от одного осторожного касания. Ещё секунда, и ничего больше нет. Время остановилось. Плеть оставляет следы, но больше не причиняет боли, она гладит горячими тугими языками по измученной коже, и в голове дым, а в глазах красные звезды, горящие так ярко, так красиво, что не верится. Он не здесь. Он вне. Джисон растекается по постели, Верхний всегда знает сколько ему необходимо, сколько ещё языки будут жечь его тело так, чтобы все зажило после. Не сразу, хотя Джисону порой хочется, чтобы не зажило вовсе. Он любит приходить домой и смотреть на розовые следы от наручников на запястьях, задыхаясь от возбуждения. Воспроизводить глазами каждый четкий удар и шлепок, рассматривая полосы на ногах и ягодицах. Воспоминания почти так же горячи, как встречи, но горячее встреч нет ничего. Игры контрастов. Верхний ласкает плетью, а потом ладонью, прохладной по разогретой коже и это заставляет задерживать дыхание, и это так бесконечно хорошо. Сосать его красивые пальцы, лёжа на гладкой, шёлковой поверхности простыни, сидя голой задницей на полу, подвисая в верёвках над полом… Целовать его руки — хорошо так, что хочется скулить. Быть его рабом, его игрушкой, быть ведомым, принимать его заботу, его ласку, его управление, выполнять его указания — любимая, ни с чем не сравнимая радость. Без этого уже никак, это морфий, это сводит с ума — лизать, целовать, умолять, подчиняться, отдаваться, быть снизу и ещё ниже и ещё, ещё. Чувствовать. Пот выступает на лбу. Коллеги что-то обсуждают с робостью нашкодившей малышни, а у Джисона влажное красное лицо, хотя в кабинете работает кондиционер. Во рту пересохло, а в брюках тесно. И мысли, мысли эти, невозможно думать о другом. Обычно он старается концентрироваться на поставленных задачах и держит себя в руках, но сейчас внутри него что-то ноет от тоски. Верхний не отвечает на сообщения. Они так долго не виделись, что давит в груди. В его комнате, где время останавливается Джисон чувствует себя особенным, он чувствует себя понятым. Ему как воздух необходимо ещё, он подсел, потому что нет ничего, что можно было бы сравнить с умением Верхнего забирать его волю себе. Джисон судорожно глотает набежавшую в сухую глотку слюну и просит разрешения выйти. Директор смотрит на него раздраженно, коллега с ручкой во рту с интересом, другие с равнодушием, ведь никто не уходит во время совещаний, боясь остаться без работы. Джисон врёт, что ему нехорошо, отмечая красные точки помады на зубах коллеги. В офисном туалете сильно пахнет разлитым на раковину мылом Zielinski & Rozen и средством для очищения сантехники. Джисон запирается в кабинке, костюм на нем натянут так, словно не по размеру, ему жарко дышать и думать. Разве можно так долго отсутствовать? Верхний снова оставил его, но Джисон больше не может ждать. Он очень плохой мальчик. Он опирается спиной о перегородку между кабинками, сжимая бедра. Левая рука ведёт по шее, там, где обычно покоится ошейник и — ооо, — это знакомое близкое чувство — слегка надавить под подбородком, совсем немного, пока правая рука расстегивает ширинку и гладит полустоячий член. Джисон давит ребром ладони сильнее, наученный опытом и указаниями опытного Верхнего. Когда темнеет в глазах, возбуждение усиливается, это за гранью секса, это неописуемо. Член немного дёргается в руке и хочется растягивать кайф, ворочая в голове картинки: алая комната, верхний, по пояс голый — кожа его идеальная, гладкая, только ниже пупка дорожка волос, а мягкая челка спадает на лицо, его уголки губ, по-кошачьи изогнутые вверх, видные из-под маски — такое редкое удовольствие, его черные кожаные брюки, обтягивающие бедра. Эти крепкие, похожие на качественные сливки бедра… Джисон хочет, чтобы его придушили этими бедрами, в то время, когда член Верхнего был бы в его рту, и он бы задыхался. Левая рука еще упорнее вжимается в шею, давя на кадык, это обжигающе. Если бы Он увидел, Он бы остался недоволен, ведь Джисону никто не разрешал к себе прикасаться и тем более кончать. Он связал бы его, тугие веревки резали бы его тело, как ласковые раскаленные ножи, и, может, Он бы взял электрический стек, чтобы Джисон понял свою ошибку. Чувство лёгкого страха и предвкушения всегда неминуемо возбуждает. Ему было раньше хорошо по-всякому, он пытался трахаться с двумя, трахаться на улице с незнакомцем, трахаться под травкой, он трахал себя игрушками, но только Верхний дарил те чувства, которые нельзя было сравнить ни с какими другими. Он хотел понять, что нужно его ненасытному либидо и случайно пропал. Джисон вспоминает, как в прохладных, сочащихся сквозь приоткрытые шторы сумерках, мягкие и настойчивые пальцы водили по его губам, открывая их, а потом появился красный футлярчик помады. Её скользкий кончик на коже и эти огни в глазах Верхнего, похожие на искры бенгальских огней, об которые хочется обжечься. Рука на шее удушающая, рука на члене — быстрая, и уже высохла слюна, причиняя легкую боль. Стон разрезает тишину помещения, как нож масло, и влажная горячая сперма бежит по пальцам, а в голове лицо Верхнего, спрятанное под маской, его красноречивый взгляд, и мечты о его языке в глотке. Вот бы он проник в Джисона, порвал насквозь. Липкий и внезапный страх накатывает на него ударной волной. Это больше не похоже на игру, на попытку закрыть свои детские и взрослые гештальты, это перестало быть развлечением для удовлетворения. Он заврался. Ложь всегда ходила с ним рядом. Джисон вздрагивает, сползая по перегородке спиной, между пальцев все ссыхается, но он закрывает глаза, чтобы видеть одну и ту же картинку и осознавать снова и снова. Кляп во рту. У Джисона слюна, текущая по подбородку на пол. Верхний сидит в кресле напротив, закинув ногу на ногу и смотрит. Ему даже не нужно касаться. Он прекрасен. Его хочется трогать. Но нельзя. Джисон дрожит, как колос на ветру и сжимается, отчего сильнее чувствует пробку у себя между ягодиц. Внизу живота накапливается возбуждение, поднимаясь из сжатого кольцом члена по всему телу. У Джисона особенно чувствительна левая сторона тела и когда его партнёры гладили его слева по плечу, груди и коленке, он весь покрывался мурашками, сжимал зубы и старался не всхлипывать. Он жаждет прикосновения Верхнего в этих местах, но Верхний гладит его лишь глазами, в которых все его внимание, сосредоточенность и уверенность. Он замечает каждую деталь: как текут слюнки по подбородку, как кожа становится гусиной от вибрации между ягодиц, как сгибается поясница и сжимаются пальцы ног. Джисон в эти мгновения мечтает услышать, что он очень послушный. Что он самая покорная куколка. Уткнуться бы в чужие запястья лбом. Когда руки Верхнего покрыты каплями пота, он пахнет как кофе с ванилью и кардамоном, и кожаные ремни. Джисон ни от кого больше не чувствовал такого аромата. Влага на щеках. Невыносимо. Он старался отрицать, что привязывается, но не смог выполнить поставленные себе условия. Джисон возвращается в кабинет. Костюм помят, на белье изнутри остались следы его слабости, но чувство — то самое чувство — не покидает. Он не хочет верить, что это, возможно, всё. Верхний говорил об этом, когда они только познакомились. Их сексуальные девиации не должны касаться обычной жизни. Секс — не об этом. Они не выносят свои предпочтения в обычный мир. Только в Этой Комнате все мечты становятся реальностью. Алый свет, шторы, жёсткий пол, тьма, жар и их больная страсть. Желание Джисона быть подвластным. Это никогда не должно выходить за предел, но все же выходит, когда простая идея быть хорошим сабом перерастает в нечто большее. Их последние разы были слишком горячими, Джисон кончал быстрее, чем требовалось, ненавидел себя за это и на все вопросы Верхнего придумывал отговорки, чтобы Он ничего не понял. Между ними не может быть никаких отношений. Они познакомились на форуме, где Джисон зарегистрировался из любопытства, с мыслями о том, что первый же извращенец с реальным предложением напугает его до чёртиков, и он удалит профиль. Но его первым собеседником оказался Верхний. Он сразу понял, что перед ним не искушённый обыватель. И сразу понял, что в этом есть потенциал, хотя потом Джисон узнал, что Верхний предпочитал парней с опытом, таких, которые знают, что из себя представляет СМ взаимодействие, не пугливых. Это было волнительно. У Верхнего сразу была просьба о встрече в квартире, Джисон боялся, но рискнул и не прогадал. Он никогда не видел чужое лицо без маски, о деталях оставалось только догадываться, фантазировать. Ему казалось, что Верхний невероятно красивый, но по правде, это имело второстепенное значение, когда он начинал говорить. Когда они начинали сессию. Джисон целиком ему доверялся, и только позже понял, как ему повезло, что он получал ровно то, чего хотел. Верхний никогда не переходил границы договоренностей, и от ощущения сытости полученной с Ним, Джисон всегда засыпал раньше обычного и крепче. Однажды после хорошей порки он разрыдался от эмоций и Верхний обернул его в плед, сделал ему крепкий чай и спокойно дождался конца истерики. Это был не тот случай, когда плакалось от наслаждения, что-то дерьмовое поднялось с самого подсознания Джисона и вылезло наружу. Это был ужасный момент и вместе с тем его нельзя было забыть. Он не знал о Верхнем слишком многого, чтобы так на нем зациклиться и понял уже достаточно, чтобы влюбиться. От отчаяния этого понимания Джисону хотелось выйти в окно. Он даже не знает настоящего имени. Между ними нет прочной связи кроме эмоционально-постельной. После совещания Джисон запирается в своем кабинете и заходит на форум снова — спустя год он совсем отвык от интерфейса и вида чужих анкет. Его сердце разрывается на части, но он не имеет права ждать от того, кто просто его трахает, какой-то верности и любви.